Чтение онлайн

— А, что вы говорите! — резко оборвал меня Горский, — деньгами все можно сделать. Купите, дайте пятикратное жалованье, хочет еще — отвалите сволочи еще. Я требую работы, а не «докладов»! Поняли?

Я заметил, как лицо Бергмана перекосилось от гнева. Он не удержался и бросил:

— Товарищ, ваши упреки неуместны! Мы делаем все, что возможно. Не всегда деньгами можно делать работу.

Горский оторопел.

— Я уполномочен настаивать на продуктивной работе, товарищ Бергман. В центре недовольны. Лично я знаю, понимаю, но там, понимаете?

— Почему же нам не предписывали? А теперь вы разражаетесь громом, — произнес Бобрищев колко.

— Хорошо, не будем ссориться. Вы заполните, товарищ Смирнов, брешь вашей работы, а теперь давайте обсудим, что нам делать с финскими депутатами сейма? Так дальше не может продолжаться. Как только они вернутся с каникул, надо их взять в работу. Они должны начать работать, иначе мы их уберем! Газета их трусит, речи их — патока, а не революционный призыв. Я имею выписку из суммы выдач западной секции. Финны содрали с нас почти 2 000 000 марок на работу, а что мы имеем? Три тысячи членов партии и ораву прихлебателей. Мопр тратит сотни тысяч на поддержание каких-то жен и детей удравших с постов революции эсдеков. Я прошу вас, товарищи, особенно бдительно следить за членами сейма. Их доклады центру — брехня. Что ни месяц, то суммы пособий на пропаганду растут. По их данным, революция вот-вот вспыхнет и белогвардейщине смерть. Какой вздор! Всю переписку секции и парткома надо пересмотреть. У них там все по-домашнему. По-финляндски, а не по-коммунистически. Компания братьев Рахья — это партия, а семейство Куусинен — секция. Я им, дармоедам, перо вставлю, — произнес Горский, отводя свой гнев на финнах-партийцах, вполне заслуживших эпитеты «паразитов» партии.

Еще несколько «грозных» предписаний — и товарищ Горский отбыл в автомобиле Бобрищева ревизовать делопроизводство лидера компартии, члена сейма М. в Пакинкюля.

Прибытие нового секретаря Залкинда, заменившего Коренца, ознаменовалось изрядным кутежом в одной из конспиративных квартир Бобрищева.

За прекрасно сервированным столом уселись сам «герой дня», член западной секции Исполкома Коминтерна, юркий, жгучий брюнет лет тридцати пяти, Залкинд, военатташе Бобрищев, Бергман, Муценек, заведующий бюро печати Рабинович, чекист-курьер берлинского полпредства Рыбников, секретарша Залкинда — миловидная Ирма Левис и я.

Функции официанта исполняли два партийца-финна из полпредства, а «кухня» находилась в распоряжении повара столовой при торгпредстве.

«Сухой режим» страны не касался чинов дипломатического корпуса, поэтому стол нашего пиршества представлял все «буржуазные» напитки, начиная от старой смирновской «белой головки» и кончая великолепным, выдержанным густым малага. Залкинд привез из Москвы семги, икры, копченых налимов и фруктов.

Хозяйкой избрали секретаршу Левис, «виночерпием», понятно, Муценека. За обедом Залкинд похвастался о своих политических достижениях в Абиссинии, разгромил германских «социал-предателей» и намекнул на какую-то важную миссию, вверенную ему Коминтерном.

По мере того как увеличивались ряды пустых бутылок, речь присутствующих отходила от коммунизма, партии, пролетариата, СССР и насыщалась «буржуазной» терминологией, как «элегантно сшитый фрак», «курорт», «кабаре», «герлс», «шикарное меню», «каюта первого класса» и т. д.

Залкинд и Бобрищев кичились своим «европеизмом» и не «брезгали» упоминать о прошлом.

После обеда засели за карты.

Везло Муценеку, и после трехчасовой игры его выигрыш превысил сумму в 130 000 марок.

Тем временем я «увлекся» Ирмой и, расположившись на диване за чашкой кофе и рюмкой бенедиктина, беседовал с ней о Москве, ее прошлом и намерениях будущего.

— Москву не узнать теперь, — сказала она, как-то стыдливо опустив свои золотистые ресницы, — она похожа на гигантскую обитель нищих, голодных и бездомных. Детишек — несметные легионы. Беспризорные. Какая-то давящая разум и душу незримая сила гнетет ее жителей. Я не понимаю, но и мне в Москве было всегда непомерно грустно и печально. У меня все было, я не могла ни на что жаловаться, но вот в душе не находила покоя.

— Вы, понятно, партийная работница? — спросил я.

— Да, уже два года состою членом РКП. Между нами говоря, меня иной раз охватывает отчаяние, какая-то внутренняя неудовлетворенность приводит к этому… Там же ничего нет связывающего… Семья погибла… Брак низведен до простого разврата. Товарищи, интеллигенты и пролетарии, все опошлились, одичали и меняют жен чаще рубах. А мне вот это не по душе. Не могу привыкнуть к такому первобытному образу жизни. Мне кажется, я не понимаю наших мужчин. Водоворот коммунизма убил в них то, что облагораживает сильный пол. Вы не поймете меня и подумаете, что я сохранила буржуйскую или мещанскую сусальную психологию. Но пусть так — все же жаль, что умирает все то, что было красивым и ради чего стоило жить! — ответила она, печально вздохнув.

— А разве ради идеи не стоит жить? — спросил я, подливая в бокал вина.

Она покачала завитой головой и, бросив взгляд на играющих, тихо ответила:

— Разве это идея? Ради идеи и я пошла в партию, была на тифозном, голодном фронте, а дальше что? Я видела смерть русского крестьянина и рабочего на фронте, видела расстрелы и бессудные казни в тылу. Ну, думала, кончится Гражданская война — все будет хорошо, расцветет братство, любовь залечит раны измученного народа и солнце коммунизма согреет всех. Так думала я, а что же теперь вижу? От крестьян отнимают хлеб, скотину, а рабочих ссылают на Соловки. Кому же жить вольно и хорошо? Нам, партийцам. Видите, мой шеф жарит в карты. Красиво ли это? Мы пьем с вами ликер. Честно ли это? Где-нибудь на Волге тысячи голодных семей едят древесную кору с прогнившим овсом, а мы лакомимся балычком и зернистой икрой. Вот до чего доводит служение идее. Преступная ложь все.

— Вы рассуждаете, Ирма Васильевна, совсем как «белогвардейка», — пошутил я улыбнувшись.

— Отнюдь нет, я говорю голую правду, — возразила бесстрашно она, — таких мнений придерживается большая часть тех партийцев, которые увидали подлинный лик советской бюрократии. Почему же теперь уходят из жизни молодые, многообещающие силы партии? Вместо идейной работы — подхалимство, вместо коммунизма — циничный произвол «князей» партии. Нет, мы идем по неверному пути. Вместо царства социализма восторжествовал Хам, облеченный властью деспота. Страшно за Россию, товарищ. Страшно.

В словах моей собеседницы таилась искренняя боль и разочарование.

Она взяла бокал вина и, задержав взгляд на золотистой влаге, задумчиво сказала:

— Там стали пить. Пьянство и разврат. «Рыковка» [6] спаивает народ.

К нам подошел Рабинович.

— Продулся, — сказал он, грузно опускаясь на диван возле Левис.

— Много? — поинтересовался я.

— Двадцать тысяч ухлопал, — безразлично бросил «завпечати» и, вынув портсигар, закурил сигарету.

— Кому же везет? — спросила Левис, поставив бокал на стол.

— Муценек кроет все карты, — разведя руками ответил Рабинович и, взглянув на бутылку ликера, добавил: — Выпьем, товарищи.

Я наполнил рюмки.

Вечером под аккомпанемент пианино, подвыпивший Бергман пропел «буржуазный» романс «Молчи, грусть, молчи».

На краткое мгновение я забыл о том, что нахожусь на конспиративной квартире в среде лиц, которые, погубив Россию, прилагали все усилия к превращению свободной демократической Финляндии в «красное», «пролетарское», бесправное царство насилия, казней, голода, грабежа, осквернения церквей и распятия духовной красоты Человека.

Разъехались поздно ночью…

Небесный полог сиял гирляндами звезд. Была дивная ночь…

Не верилось, что там, далеко-далеко, над необъятной страной стомиллионного порабощенного народа нависла беспросветная тьма, в которой крик расстреливаемых и стон голодных остаются гласом вопиющего в пустыне.

По мирному договору РСФСР получила дом на Бульварной улице, и все учреждения с Эспланадной улицы перешли в новое помещение. По этому случаю полпред Черных решил дать раут…

Были разосланы приглашения, заказана из Москвы икра, и целый вагон фруктов, вин и серебра прибыл в Гельсингфорс. Дорогая мебель, ковры, хрусталь и ценные картины украсили комнаты «посольства» грабителей и шпионов.