Чтение онлайн

Остановились.

— Страшно мне, — услышал я около уха шепот «жены».

Я невольно сжал ее руку и произнес глупое:

— Ничего.

Издали донеслось что-то похожее на падение ветви или камня. Потом свист… Кто-то показал «огонь».

Осторожно, притаив дыхание все тронулись на мелькавший впереди огонек электрической лампочки.

На берегу стояли двое.

Один был наш проводник, другой — его брат, пришедший сообщить, что «воздух чистый».

Никаких пограничников, понятно, не было.

И как после выяснилось, этот прием был выдуман финном, чтобы сорвать с меня «на чай».

Красноармейцы остановились — винтовки к плечу и палец на спуске.

Финны посовещались минуту-другую и разработали дальнейший план.

Залькевич перенес на тот берег один из финнов, а я, держась за руку другого, прошел вброд. На этом берегу была Финляндия. Моя нога коснулась территории свободной страны, где начали действовать те безжалостные предписания Лифшица, Павлоновского, Раскольникова и других чекистов.

Светлело небо…

Вдали виднелись серые силуэты домов и построек.

Дул прохладный ветер и откуда-то издали долетал дымный запах.

Быстрыми шагами, наклонившись, следуя за финнами, мы с «женой» вышли на тропинку, ведущую в мелкий перелесок.

Шли молча, прислушиваясь к каждому шороху, двигались куда-то, отдав себя на попечение идущих впереди…

Напрямик к нам выступила изгородь из кругляков-камней.

Перелезли через нее и, пройдя еще сотни две шагов, мы увидели огонек в окне дома.

— Это наш дом, — сказал один из финнов и, вынув трубку, стал ее раскуривать.

— Теперь почти главное сделано, — продолжал он, попыхивая едким дымом, — отдохнете, тогда повезем вас в Виипури [1] .

Тявкнула собака в подворотне и стихла.

Вошли в сени.

Старая, седая, сгорбленная финка светила фонарем и, добродушно улыбаясь, покачивала головой, бормоча:

— Terwe tuloa [2] .

Типичная финляндская изба зажиточного крестьянина — все чисто, вымытый еловый пол и скамьи, занавески на окнах, фуксии и кактусы. На полках книги и Библия. Деревянные кровати покрыты шерстяными вязаными одеялами, перед ними домотканые коврики.

Тепло. Светло. И так приятно запахло печеным хлебом.

Засуетилась старуха, забегала.

Моей «жене» принесла рубашку, шерстяные чулки, пеструю кофту и туфли.

Отвела ее в соседнюю комнату и помогла стащить набухшие сапоги.

Обо мне позаботился ее старший сын, Микко. Предоставил мне свое белье, суконные брюки и свитер.

— Вот тут и отдохните, на этой кровати. Мать кофе сварит, выпьете один кнорри [3] и спать, — сказал он, раскладывая на скамье платье.

Я переменил белье, напялил свитер и толстые чулки.

Приятное чувство тепла клонило ко сну.

Запас валюты промок; мне пришлось разложить на печке десятки тысяч финских марок, и я решил сторожить.

Но Микко уговорил идти к «жене», а «марки» сами, дескать, высохнут.

Я сообщил ему количество денег и пошел в комнату, отведенную Залькевич.

Если теперь мое положение и было смешным, я все же решил приступить к «семейной жизни».

Залькевич, на мой стук, открыла мне дверь. Куда девалась «кинозвезда»?

Передо мной была измученная, исхудалая крестьянка, с выражением животного страха в глубоко ушедших в орбиты глазах…

Четыре дня мы отдыхали в доме проводников, тем временем средний брат Антти съездил в Выборг и приобрел нам приличное платье и обувь.

Ранним утром мы сели в сани и Микко повез нас в ближайшую деревню, откуда нас в Райяиоки доставил местный купец — финн Итконен.

Так как по дороге к железнодорожной станции были расставлены воинские патрули, проверявшие документы, ехать в санях купца было надежнее, чем с Микко. Он и избрал такой маневр для отвода внимания.

«Купец» взял за дорогу в семнадцать километров три тысячи марок. Два раза осматривали наши документы бравые солдаты, все сошло благополучно.

Документы были на подлинных бланках сфабрикованы в Финской секции Коминтерна. На станции снова потребовали документы и, проверив наши, взятые у Микко, чемоданы с провизией, любезно извинившись, козырнули «шюцкористы» и впустили в зал.

Билеты до Выборга купил купец.

Я слыхал, как он пояснял стоявшему около кассы солдату, что едет на выборгскую ярмарку покупать «свояченице» корову. Итконен, однако, с нами доехал до первой станции и, распрощавшись, сказал, что Микко будет в следующем вагоне. На станции Мустамяки вошли в вагон двое статских — агенты политполиции.

Потребовали документы.

Спросили, куда едем, и, удовлетворившись моим ответом, отметили на «ленсманской» бумаге визу.

Перед самым Выборгом тоже, и второй этап прошел благополучно.

От Выборга до Гельсингфорса ехали вместе с Микко. Поздно вечером прибыли в Гельсингфорс.

Микко нанял такси.

Прибыли в Тээле — на конспиративную квартиру.

Хозяин квартиры, «портной» Якима, был, как потом оказалось, коммунистом — участником мятежа 1918 года и лишь недавно выпущенный из Катаянокской тюрьмы. Портным он фактически не был, но для прикрытия своей деятельности имел вполне оборудованную мастерскую и даже немалый запас тканей. Работали у него подмастерьями пять профессионалов портных, все члены Мопра и Комъячейки.

Финская секция выдавала ему ежемесячно 15 000 марок для содержания мастерской по изготовлению военного обмундирования.

«Клиентура» состояла из нижних чинов местного гарнизона и приезжих агентов шпионажа.

Сличив половину моего мандата, написанного на шелковой бумаге, «портной» предоставил нам комнату.

Микко произвел со мной окончательный расчет и попросил дать расписку в том, что «масло и сыр» получены, что означало условленное — благополучно прибыли.

После ухода Микко «жена» сказала:

— Содрали с нас немало эти парни, но доставили отлично.

Подсчитал деньги — оставалось пятьдесят девять тысяч. На перевоз ушло почти сорок пять тысяч.

Заглянул хозяин, предложил поужинать и сообщил, что утром придет особоуполномоченный. От ужина мы отказались — пережитое за эти дни настоятельно требовало отдыха…

Утром, после завтрака в нашу комнату вошел высокий, элегантно одетый господин и назвался Кирштейном.

Было ему лет под сорок — скуластое, упитанное корявое лицо, глубоко сидящие серые глаза и приплюснутый нос выдавали его «породу».