Чтение онлайн

Страшный погром, напоминающий Варфоломеевскую ночь и другие средневековые зверства, произвел жуткое впечатление на весь город.

20 ноября после передышки, необходимой, очевидно, для устройства зондергетто, был произведен второй погром по образцу первого, но в меньших размерах. От Зорева, работавшего в юденрате в отделе опеки, мы узнали, что в первом погроме погибло около 20 тысяч человек, а во втором - около восьми.

Нескольким десяткам раненых удалось все же выбраться из-под лежащих на них трупов и разойтись по деревням. Оттуда они ушли к партизанам.

После войны попавшие на скамью подсудимых садисты категорически отрицали свою вину, ссылаясь на приказы, которые они должны были выполнять, какими бы они ни были. Но я собственными глазами видел повешенных людей и довольные физиономии немецких офицеров и солдат, фотографировавших казненных с разных сторон и даже самих себя рядом с ними. Приходилось не раз наблюдать, с каким наслаждением они избивали и расстреливали людей. Тот, кто видел это, никогда не поверит в невиновность исполнителей приказов.

Гитлера давно нет, нет и приказов. А неонацисты маршируют по улицам западноевропейских городов и проповедуют свою человеконенавистническую программу. Бывшие гитлеровские офицеры, выполнявшие его приказы, на суде доказывавшие свою невиновность, сейчас кричат о реванше и проповедуют те же идеи, от которых они сразу же после войны отрекались. Это настораживает.

ПЛЕННЫЕ В ГОРОДЕ

На рассвете в один из январских дней 1942 года длинный состав, до отказа набитый еле живыми от голода, холода и невероятных лишений пленными, медленно подошел к станции Минск-Товарная. Морозы в том году достигали сорока градусов.

В предрассветном сумраке вагоны казались какими-то обледенелыми тенями, и над ними еле заметным легким облачком поднимался пар от дыхания находившихся там людей.

Поезд громыхнул на стыках рельсов в последний раз и замер. Долго ходили возле вагонов какие-то люди, долго слышалась немецкая и русская речь, наконец с шумом начали открываться двери. В вагонах показались черные, обтянутые сухой кожей лица с глубоко сидящими в резко выделяющихся впадинах глазами. Все они были похожи друг на друга. Полузамерзшие, до крайности истощенные, люди еле двигались.

Немцы, одетые в длинные, до пят, тулупы с закутанными лицами, с криком и руганью начали выгонять людей из вагонов. Сыпались удары прикладами, пинки ногами. Качаясь на ослабевших ногах, люди выползали из вагонов и выстраивались вдоль поезда. Немцы, надрываясь от крика, отдавали команды. Пленные, отгадывая их каким-то необъяснимым чутьем, перемещались направо, налево, перестраивались и наконец двинулись вперед к выходу на улицу.

Впереди шли немцы с винтовками на ремнях дулом книзу. Сзади и с боков конвоиры. Слышался стук о мостовую кованых сапог. Между охраной длинная лента полуживых людей по четыре в ряд.

Я вышел от друзей, где ночевал ту ночь, как только стало можно ходить по городу, и невольно оказался свидетелем этого страшного шествия. Не забуду его до конца своей жизни. Я смотрел на пленных, не веря глазам своим. Не мог понять, как могли люди культурной нации, а немцев я считал именно такой нацией, так издеваться над другими людьми.

Вдруг один пленный упал, а за ним - второй. Конвоир тут же с тупым равнодушием поднял винтовку и, не целясь, в упор пристрелил упавших.

От неожиданности и жалости у меня сжалось сердце. А колонна продолжала медленно двигаться дальше.

Немцы с закутанными лицами не походили на людей, и вся процессия имела какой-то жуткий вид.

Скоро упал еще один. Снова выстрел - и труп остался лежать на мостовой.

Я шел позади колонны очень долго. Полуживые люди медленно двигались по разрушенному городу. И я не мог перегнать их, шел таким же медленным шагом, машинально считая падающих. На повороте оглянулся: пройденный путь ясно обозначался лежащими на мостовой трупами. Сколько я насчитал - не помню, впрочем, скоро перестал считать. Мне казалось, что, если бы упали все, конвоиры методически, с хладнокровной аккуратностью перестреляли бы их без всякого сожаления.

Мы шли по главным улицам города. Прошли мимо Дома правительства, пересекли улицы Комсомольскую, Энгельса и начали спускаться вниз. Тут я понял, что дойду с ними до самого дома. Я по-прежнему жил на Пушкинском поселке, там невдалеке был устроен лагерь для военнопленных. Так что с крыльца моего дома можно было видеть все, что в нем творилось.

А творились страшные дела. Летом на голой земле, окруженной с четырех сторон колючей проволокой, валялись сотни измученных, голодных людей. Почти все они были ранены, с трудом передвигались. К зиме сколотили бараки, но это не улучшило положения. Сильный мороз с холодным ветром проникал во все щели, и спрятаться от него было некуда.

Днем людям давали мутную похлебку, напоминавшую помои. Это считалось супом. Вечером делили грязную воду. Ее называли "кава", то есть кофе.

Люди чахли и умирали от истощения. Каждое утро из лагеря выезжала двуколка, наполненная трупами. Двуколку везли полуживые пленные, облепившие ее со всех сторон. Рядом был конвоир. Он покрикивал для порядка, а чаще всего бил плеткой или прикладом беззащитных людей. Но от этого двуколка не могла двигаться быстрее. Умирающие люди вкладывали в эту работу последние силы. Полумертвые вывозили мертвых, и по внешнему виду их трудно было отличить друг от друга. Возможно, что следующим рейсом поедет в свой последний путь один из везущих.

Двуколка подъезжала к огромной яме, останавливалась. Трупы сбрасывали, за ней подъезжала следующая, тоже наполненная трупами.

И так целый день. Это вывозили пленных, умерших за ночь.

Когда яма заполнялась, ее зарывали и выкапывали новую.

И вот в этот страшный лагерь, напоминающий один из уголков Дантова ада, двигалась теперь новая колонна людей.

ПОЖАР НА ВОЙЛОЧНОЙ ФАБРИКЕ

Войлочная фабрика в Минске поставляла валенки и веревки для немецкой армии. Работала она круглые сутки в три смены.

Во время бомбежки города фабрика уцелела, а потому немцы постарались сразу же пустить ее в ход. Начали набирать людей, в первую очередь тех, кто работал здесь ранее. Таких оказалось мало. Тогда стали искать специалистов в других местах. Но нашли немного. Большинство ушло на восток.

Немцы обратились к пленным. Многие охотно объявили себя специалистами, лишь бы уйти из лагеря. На деле же оказались полными профанами, годными только на черную работу. Такие рабочие на фабрике тоже были нужны, потому назад в лагерь их не отправили. Получилось так, что на фабрике постоянно жили 60 военнопленных. Они рубили дрова, топили печи, таскали воду, убирали помещения и двор, в общем, делали все, что им приказывали.