Чтение онлайн

— Не всякому слуху, Филипп Корнеевич, верьте, — посоветовал я.

— Нет дыму, как говорят, без огня. Приходится верить гласу народа, — возразил со смехом Резвый.

— Слух ходит в городе, что вы с городовыми избили старика Тимоничева, а оказывается, не вы и не городовые, а господа студенты Чаев, Раевский, Щеглов и другие. Как же можно верить слухам, Филипп Корнеевич?

— В смерти Тимоничева не повинен, Ананий Андреевич! — горячо воскликнул Резвый. — Могу поклясться детьми…

— Не надо. Я вам верю, Филипп Корнеевич.

— Благодарствую. А о вас чуть ли не в каждом купеческом доме рассказывает Семеновна, подлая сводня, что вы, будучи монахом, отвалили такую сумму на зубок Феденьке. Об этом будто бы в присутствии вашем, Ананий Андреевич, и Семеновна говорила и сама Ирина Александровна. Сам я, конечно, от Семеновны не слышал, но…

— Прямо какая-то, Филипп Корнеевич, сказка ходит обо мне, — рассмеялся недовольно я. — Что ж, пусть рассказывают!

— Ваше благородие, разговор будете вести о монахе, Раевской… или будете банковать? — обратился решительно к Резвому Араклий Фомич. — Ставлю под весь банк! — И его лицо подернулось морщинами, словно налетел ветерок на него и покрыл сероватой зыбью.

— Банкую, банкую! Режете? — чуть побледнев, встрепенулся Резвый.

— Рублю под корень!

— И фундамента на разживу не оставите?

— Никакого! Оставлю, а вы, Филипп Корнеевич, вдруг силу на нем заберете. Режу! — подтвердил свое решение вдохновенно Араклий Фомич Попугаев и прикрыл веками глаза.

— Хорошо! Если так, то ставьте денежки! — жестко предложил Резвый. — Обеспечьте сумму банка!

— Не верите?

— Верю денежкам на кону, Араклий Фомич!

Загоревшиеся глаза играющих скользили то на карту Араклия Фомича, которую он придерживал указательным пальцем, то на верхнюю карту колоды в руках банкомета, как бы намереваясь угадать сквозь рубашку ее очки. Араклий Фомич Попугаев достал засаленный бумажник, вынул три трешницы и рубль и бросил на десятку. Кондрашов перевел взгляд с карт на капитал в банке и облизал языком верхнюю губу. Его карие глаза подернулись влагой, потемнели. Резвый бросил вторую карту к карте Попугаева. Тот, получив вторую, осторожно приоткрыл ее, задумался коротко и, чувствуя изучающий, пристальный взгляд Резвого на себе, нарочито упавшим тоном сказал:

— Возьмите себе, банкир!

Рука Резвого дрогнула.

— Больше, Араклий Фомич, подкупать не желаете?

— Достаточно. Обойдусь с этими!

Резвый метнул карту на свою, глянул под нее.

— Хватит. Сколько у вас?

— Семнадцать, — ответил еле слышно Араклий Фомич. — А у вас?

— Проиграли, Араклий Фомич. У меня девятнадцать, — выпалил радостно прыгающим голосом Резвый. — В балке — двадцать целковых, господа!

— Не радуйтесь, Филипп Корнеевич, — промолвил упавшим голосом Попугаев. — Банк все равно не донесете до своего бумажника — сорвем!

— Уж не вы ли, Араклий Фомич?

— Могу-с и я! Разве я не срывал у вас банк?

— Очень редко, Араклий Фомич, — ликуя, ответил Резвый и устремил взгляд на Кондрашова: — А вы, Федор Григорьевич?

— Я? Что ж, я, ваше благородие, ахну на полбанка, — ответил неуверенно Кондрашов и поглядел на Розу Васильевну, как бы спрашивая у нее: «Розочка, выиграю или промажу этому рябому мизгирю?»

Девушка зарделась от его вопрошающего взгляда, сказала:

— Ставьте на весь банк, Федор Григорьевич. Если проиграете — будете счастливы.

Кондрашов вздрогнул от предложения Розы, по его широкому красному лицу пошли беловатые пятна. Было заметно, что ему было жалко проигрывать столько денег, почти все свое двухнедельное жалованье. Он поразмыслил и со страхом решился.

— Бью! Да, да, ваше благородие!

— Денежки на кон! — предложил почтительно-нервным и решительным голосом банкомет.

Кондрашов выбросил две десятки.

— Дайте!

Резвый, снова прикрыв ресницами глаза и не открывая их, сердито швырнул карту и растянуто, со страхом спросил:

— Подкупите или нет?

— Дайте!

Филипп Корнеевич облегченно кашлянул и бросил ему третью карту. Повеселев, он спросил:

— Прикажете еще?

— Возьмите себе, ваше благородие!

Резвый заметно побледнел, взял и перевернул свои карты, заглянул в них, сказал заплетающимся баском:

— Девятнадцать.

— У меня двадцать одно: туз бубен, король и семерка пик, — перевернув карты, отчеканил гулко, со вздохом облегчения Кондрашов и правой рукой пододвинул к себе банк.

Игроки шумно вздохнули, крякнули, откинулись назад, потом снова подались к столу. Резвый с раздраженным смущением бросил карты Попугаеву, предложил:

— Банкуйте! Гм! Желаю и вам такого же успеха, Араклий Фомич!

Попугаев фыркнул и, пошевелив тонкими губами, внес в банк пятерку, взял колоду и, тасуя ее, обвел острыми, сухими глазками своих противников, молниеносно, опытной рукой сдал всем по карте.

Роза Васильевна приложила ладонь ко лбу, промолвила обездоленно — тягучим голосом:

— Как несчастлива я. Зачем вы, Федор Григорьевич, выиграли?

— Я ставил, Роза Васильевна, на ваше счастье, вот и выиграл. С этого вечера всегда буду играть на вас… Позволяете?

— О господи! — простонала тихо девушка, и слезинки стеклом повисли на ее шелковистых ресницах, но она сейчас же смахнула их, растерянно улыбнулась, словно она была виновата в том, что родилась и живет в этом душном захолустном городишке.

— На сколько держите банк? — обратился Попугаев к Кондрашову.

— На рублик, — ответил машинально Кондрашов и бросил бумажку.

— И это, Федор Григорьевич, после такого куша? Как вам, молодой человек, не совестно!

— Не совестно, Араклий Фомич. На рублик! Проиграть желаю на счастье Розы Васильевны. Видите, как она недовольна, что я сорвал банк у Филиппа Корнеевича?

— Мало же вы, Федор Григорьевич, жертвуете на счастье такой красавицы, — заметил ехидно Попугаев.

Его слова вызвали улыбки на физиономиях игроков. Одна только Марья Ивановна нахмурилась, равнодушно буркнула:

— Подлец.

— Хозяюшка, это вы так назвали меня? — вздрогнув, спросил Кондрашов, и его глаза обиженно сверкнули. — Вот уж, Марья Ивановна, не ожидал от вас такого словечка.

— Всегда так, родной, бывает, когда не ожидаешь, — проговорила Марья Ивановна. — Не сердитесь! Любя, Федор Григорьевич, ругнула так. Чувствую, что вы очень осторожный и дальновидный человек. Вы далеко пойдете в жизни.

— Спасибо, Марья Ивановна. Понял вас… и не обижаюсь! Буду стараться, чтобы оправдать ваши слова, драгоценные для меня, — пророкотал почтительно и не без важности Кондрашов и умильно сверкнул глазами на Розу Васильевну. Та сидела с поникшей головой и не заметила его взгляда. Попугаев сбросил карту ему.