Чтение онлайн

Налево, в окопе, послышались шаги. Чесноков пожал молча мне руку и свернул в боковой окоп, ведущий в туалетную. Он скрылся за его углом. Я поспешно и взволнованно шагнул к своему блиндажу. Войдя в блиндаж, я заметил, что солдаты сильно возбуждены, спросил у них, что случилось. Феклушин проговорил:

— Был полуротный и спрашивал о каком-то солдате Перепелкине. И приказал отвечать, если нас спросят, — не знаете такого. Потом о брошюре.

— И что же вы ответили?

— А ничего, молча выслушали… И он, выругавшись матерно, погрозил нам кулаком, прочитал брошюрку и ушел в соседний блиндаж; наверное, и там спрашивает о Перепелкине и читает… — Проговорив это, он скользнул взглядом на Тяпкина, чинившего разорванные брюки, вздохнул, вынул из кармана черствый ломоть хлеба и стал медленно и скучно откусывать от него.

Синюков и Игнат Лухманов поглядели пристально на меня и ничего не сказали. С Лухмановым я договорился еще в маршевой роте, чтобы он никому не говорил, что мы знакомы, члены партии и учились вместе в университете Шанявского. И он так мастерски вел себя со мною, что никто не мог и подумать, что мы с ним большие друзья да еще из одного уезда: я из Солнцевых Хуторей, а он из села Шилова.

Я лег на солому и положил голову на грязный вещевой мешок, в котором вместо белья набита солома… За окопами и над окопами — тишина. Сумерки начали спускаться и заволакивать землю. Тяпкин зажег коптилку. Тоненький красный язычок огня слабо осветил середину блиндажа, изможденные лица солдат, сидевших вокруг нее: они сейчас же принялись играть в карты.

На немецкой стороне также тишина: солдаты противника ужинают, об этом мы знали, сейчас начали ужинать, — они всегда в одно время. Скоро и нам привезут жратву… Я закрыл глаза, стал думать о Васильеве, полуротном командире Кремневе, с которыми я не успел познакомиться и которых вчера с группой солдат судили военно-полевым судом и расстреляли. К горлу подкатился комок боли, перехватил дыхание.

Я вздохнул только тогда, когда из глаз брызнули слезы. «А Лаврентий? — вспомнил я в страхе о нем про себя. — Неужели и он оказался в группе расстрелянных солдат и двух офицеров?»

Через четыре дня, как раз накануне наступления нашего полка, я получил через одного солдата записку от него. В этой записке Лаврентий писал, что он жив, здоров и приготовляется, как и другие солдаты полка, к наступлению.

Обыск, о котором говорил полуротный, не состоялся в нашем Новогинском полку: его командир убедил дивизионного генерала в том, что солдаты в его полку не заражены, как в Белибейском, крамолой, они верноподданные, как и командир их, государя императора, защищают геройски от противника Россию.

Мы не пошли в атаку… Мы сидим глубоко в земле и ждем команды.

— Какой нынче день? — спросил один солдат, с черной бородой, с глубоко провалившимися глазами от бессонницы и от переживаемого ужаса.

— Пятый, — не глядя на него, ответил Игнат и плотнее привалился к стене.

— Пятый? Не может быть. Мне кажется, что прошло больше месяца,, как мы сидим в земле и ждем команды, — возразил солдат с черной бородой и с глубоко запавшими глазами.

— Пятый, — ответил спокойно Игнат, — я добросовестно наблюдал в дырку за восходом солнца.

— Пятый, — согласился солдат с черной бородой, — а я думал…

Вошел взводный. Остановился. У него под круглыми, немного выпуклыми кошачьими глазами большие черные круги; под правым глазом бьется толстая синяя жилка. Мы все повернули головы в его сторону, вяло смотрим на него и ждем, что он нам скажет. Взводный стоит несколько минут и смотрит мимо нас, в стену окопа, потом неуклюже взмахивает рукой, делает несколько шагов к стене, к которой прижались и мы, останавливается напротив двух солдат, затем поворачивается и приваливается спиной к стене.

— Значит, нет, — шепнул я Игнату.

Игнат ничего не ответил. Игнат сидел с полузакрытыми глазами и дремал.

— Слава богу, — вздохнул солдат с черной бородой и улыбнулся мне сизыми губами из черной бороды. — Слава богу. Все лишний раз посмотрим на солнышко. И люблю я, братцы, смотреть на солнышко, ох как люблю!

Взводный медленно отвалился от стены, выхватил из кармана руку, замахал ею, как будто он отгонял осу, которая кружилась около лица и желала ужалить его, а когда опустил руку, он отбежал от стены, исступленно остановился перед нами и шепотом выкрикнул:

— Братцы!

Мы тоже отвалились от стены. Вытянули головы в его сторону и внимательно стали слушать. А солдат с черной бородой, с глубоко провалившимися глазами судорожно стал креститься.

— Господи Иисусе… Господи Иисусе… Господи Иисусе… — Губы у него тряслись, и борода дергалась во все стороны. — Иисусе…

— Братцы! — выкрикнул взводный. — Сейчас наступила наша очередь вылезать… Прошу приготовиться.

Мы все как-то странно засуетились по окопу. Многие из нас бросились к своим блиндажам. Солдат с черной бородой бросился тоже и, пробегая мимо меня, вскрикнул:

— Братцы, я белье позабыл… Господи Иисусе…

— На смерть идет, а…

— А ты разве не взял? — сказал мне Игнат. — Если не взял, то иди сейчас же и все забери.

Я посмотрел на Игната. Он все так же спокойно стоял около стены и так же спокойно выжидал выступления.

— А ты все взял? — спросил я и стал осматривать Игната. — А зачем это все?

— А если нас ранят? — спросил Игнат и улыбнулся. — А возможно, и в плен попадем?

— Ты прав, — сказал я и побежал в свой блиндаж за барахлом, которое лежало у меня в вещевом мешке.

— Братцы, — хрипел взводный, — а бомбами все запаслись? А ты? — обратился он к Тяпкину. — Я тебе, сволочь, морду набью. Где у тебя бомбы, а?

— А ежели она, господин взводный, взорвется? — оправдывался Тяпкин и виновато улыбался и испуганно оглядывал себя. — А ежели она взорвется?

— Ах ты голова расстуденова, да тебя немцы прикокошут в два счета, а с бомбой десять уложить можешь.

Тяпкин растерянно топтался около взводного: взводный привешивал к его поясу бомбы и, добродушно ругаясь, объяснял, как нужно с ними обращаться, чтобы они не взорвались преждевременно и не убили самого и товарищей. Тяпкин испуганно глядел на бомбы и на взводного. Тяпкин был своего особого мнения в нашей роте. Войну он понимал по-своему, глубоко верил в господа бога, в молитвы и заговоры, которые носил за голенищем в записной книжке. Перед каждым выступлением, перед каждой атакой он говорил своим товарищам:

— А вы, братцы, никогда не цельтесь в противника, а пущайте пулю в божий свет.

На это ему отвечали:

— А ежели он в тебя?

Тяпкин упрямо твердил свое:

— Убивать никого не надо: грешно. Я вот с начала войны так делаю и, слава богу, жив и невредим.

— Ты, Тяпкин, слово какое-нибудь знаешь?..

— Ну вот и готово, — сказал взводный, — и теперь ты похож на настоящего вояку. Смирно-о!

Неожиданно вошел ротный командир.

— Готово?

— Так точно, ваше-родие!