Чтение онлайн

Словом, за ночь мы забили всего три сваи.

Следующие дни все же удалось кое-как приноровиться — за смену дневную и ночную забивать по пять, по шесть свай. Но такая работа обошлась роте дорого: двое бойцов с грыжами на брюшине были отправлены в госпиталь.

Настал день моего рождения, о котором я никому ничего не сказал. А погода в тот вечер поднялась такая, какую описывал Шекспир в «Короле Лире». К сильному, пронизывающему ветру добавился дождь, да еще со снегом. Скользкие сваи из-за сильного течения никак не слушались, одну мы вовсе упустили в Висле. После двух часов упорной борьбы со стихией, насквозь мокрые, полностью измученные бойцы забили первую сваю, да и ту не на место. К тому же то и дело гаснущий на ветру фонарь с трудом удавалось зажигать.

И тогда я, промокший до нитки, стуча зубами, нарушил приказ Сталина — «Ни шагу назад!» Я сказал:

— Пойдемте домой.

И надо же было случиться такому совпадению, что на следующее утро главный инженер УВПС-100 подполковник Самгин, объезжая в 7 часов объекты строительства, никого на будущем пирсе не обнаружил. В наше 74-е ВСО поползла ядовитая бумажка с приказом — виновника выяснить, наказать, арестовать, об исполнении доложить.

А я, в то утро немного поспав, явился к Пылаеву и все ему откровенно рассказал. Ксчастью, майора Елисеева в тот день не было. Пылаев мне ничего не сказал, но и очередную чарку самогону не поднес.

А та ядовитая бумажка несколько дней спустя приползла в нашу роту. Но время тогда было суматошное, Пылаев, решив, что Самгин забыл о бумажке, не стал на нее отвечать, а попросту подтерся ею. Так по крайней мере он мне сказал. А могло бы дело дойти до Особого отдела, и не видать бы мне никаких орденов, а может быть…

Следующие дни, к счастью, настали теплые, и ветер стих. Работа на пирсе пошла успешнее.

Расскажу еще один случай: о том, как меня приняли за еврея, и в тот раз я этого не отрицал.

Однажды ночью Самородов отвел меня в сторону и сказал, что командир понтонеров зовет меня к себе в гости. А устроились понтонеры тут же невдалеке в землянках.

Я, разумеется, тотчас же пошел. Оказывается, понтонеры, увидев мой длинный нос, приняли меня за еврея, а командиром взвода у них был младший лейтенант Коган, который очень скучал без своих соплеменников. Спустившись в крохотную землянку, я увидел молодого кудрявого офицера — брюнета с печальными еврейскими глазами, который сердечно пожал мне руку. Он тотчас же взял тонкий резиновый шланг и поднял доски со своей постели. Под ними я увидел лежащую на боку железную бочку. Он вышиб из нее пробку, сунул внутрь шланг и с помощью него нацедил мне целую кружку трофейного спирту, добытого какими-то путями.

Он так берег этот спирт, что спал на бочке. Следующие три ночи подряд я приносил ему копченую грудинку, и мы с ним выпивали. Он мне все жаловался, как ему трудно приходится одному среди русских.

Однажды Пылаев увидел мою чересчур веселую физиономию. Пришлось мне признаться. Пылаев захотел познакомиться с Коганом, пришел к нему, позвал в гости, но Коган, боясь оставить свой трофей, идти отказался, а увидев широкое русское лицо Пылаева, спиртом его не угостил.

Наконец подлинно героическими усилиями пяти тысяч воинов мост был закончен. Как сейчас помню — стоял я внизу возле эстакады, когда поверху прошествовала группа генералов и высших офицеров. Я узнал маленького еврейчика начальника УОС-27 полковника Прусса и еще более маленького русского начальника УВПС-100 полковника Уральского.

Впереди всех шагал высокий стройный генерал. Это был прославленный на весь мир полководец, командующий 2-м Белорусским фронтом маршал Рокоссовский, который в тот же вечер вручал награды наиболее отличившемуся на строительстве моста высшему комсоставу.

Ордена и медали посыпались, но штабные работники не зевали и задерживали их для себя, для своего начальства. В нашей роте второй орден Отечественной войны получил Пылаев, вторые ордена Красной Звезды получили Ледуховский и Пугачев и свой первый орден Красной Звезды получил я. Да, я, я — бывший князь, бывший лишенец, который почти 20 лет подряд боялся, что его посадят, которого не один раз выгоняли с работы, которому не давали учиться, и вдруг получил «Звездочку». Ну как же этому не радоваться, как не гордиться? Честное слово, я этот орден заслужил!

В нашей роте получили медали парторг Ястреб, три или четыре плотника и больше никто.

Пугачев ко второму ордену отнесся равнодушно. Он продолжал ходить в ботинках с обмотками, в насквозь выгоревшей гимнастерке, в такой страшной шинелишке, какие носили только бывшие наши военнопленные. Но начальство сочло неудобным, чтобы он в таком задрипанном виде ехал бы получать награду. По распоряжению майора Елисеева в роту прибыл из ВСО портной. Он снял с Пугачева мерку. А через кратчайший срок нашему бессребренику была доставлена новая гимнастерка и новая шинель, переделанная из английской, а также сапоги. Доставили это ему прямо на строительство моста.

Пугачев тут же переоделся и переобулся, а его старое обмундирование было торжественно брошено в Вислу.

Несколько дней спустя поехали мы, награжденные, за 50 километров в город Бромберг, где тогда размещался штаб ВСО-74.

Кто и как вручал нам награды — я не помню, а торжественный обед, не отдельный, для господ офицеров, а для простых смертных, я не забыл. Каждому было выдано по 100 граммов спирту. Я сидел рядом со старым знакомцем снабженцем Гофунгом, также получившим Красную Звезду.

— Моисей Соломонович, маловато 100 грамм, — начал я его подзуживать, — может быть, по нашей прежней дружбе… — хотя этой дружбы никогда у меня с ним не было.

Он встал, ушел на кухню и принес две кружки, наполненные волшебной жидкостью. Мы с ним чокнулись, выпили. И который раз за время войны он мне сказал:

— А помните, как под Сталинградом вы мне пальто прожгли?

Но на этот раз не было в его голосе злобы, а только одно умиление, что вот и он — старый еврей, бывший завмаг — тоже удостоился награды.

1-я и 3-я роты нашего 74-го ВСО остались возле нового моста. Гусеницы танков так жестоко стирали дощатый настил, что половые толщиной в 5 сантиметров доски приходилось менять беспрерывно. Говорят, танков прошло через мост неисчислимое количество.

А 2-я рота отправилась за 35 километров в город Бромберг, теперь Быдгощ. Наше высшее начальство подружилось с Военно-морским управлением, и мы должны были выполнять различные работы по расчистке рек и каналов от временных деревянных мостов и от взорванных частей мостов металлических, чтобы Дунайская и еще какая-то флотилии смогли бы по Бугу, Висле и каналам добраться до Одера, а в перспективе до Шпрее и Эльбы.

В Бромберге мы остановились в пустых немецких домах на одной из окраинных улиц «на отдых».

В общем-то отдых был вынужденный, поляки недодали баржи, на которых мы собирались подняться вверх по Висле до города Плоцка.

Дня три мы отдыхали, чистились, приводили в порядок имущество и инструмент, мылись в бане, я, как всегда, вместе с парторгом Ястребом проводил политзанятия; наконец, мы просто отсыпались.

Воспользовавшись свободным временем, я исходил все улицы старинной цитадели немецкого рыцарства, основанной в XIV веке. Древняя архитектура — моя вторая любовь с юношеской поры, и я с интересом осматривал высокие, с красными черепичными крышами дома пятисотлетней давности, готические кирки со шпилями. Видимо, гитлеровские войска собирались тут засесть надолго — на некоторых улицах были сооружены баррикады из трамвайных вагонов, наполненных камнями, и бетонных надолб, но разрушений попадалось мало, и значит, город нам достался легко. Дома стояли или пустые, или были заселены поляками и немногими напуганными немцами, избегавшими выходить на улицу. Прохожих встречалось мало.