Чтение онлайн

Большая комната, грязная, провонявшая карболкой. В глубине ее — международная военно-медицинская комиссия: итальянский полковник-врач, английский военный врач и французский офицер.

Что за печальное зрелище развертывалось в этой унылой комнате! Горбатые, рахитики, кривые и хромые, много раз уже освидетельствованные, снова и снова обнажали свои язвы. Их всех без всякого врачебного осмотра смело можно было отправить обратно. И все же многих из них признали годными! Подошел мой черед. Меня уложили на стол, покрытый клеенкой, и итальянский полковник преусердно принялся измерять мою ногу. Ну и старался же он!

Наконец француз сказал:

— Мне кажется, здесь не о чем задумываться: освободить.

Полковник ответил на плохом французском языке:

— Я тоже вижу это, но даны специальные распоряжения, я не хочу нести ответственность.

Англичанин в этот момент отошел.

— Какого рода эти распоряжения? — спросил я тоже по-французски, не столько потому, что я надеялся получить ответ, сколько желая полюбоваться на физиономию полковника. Он ожег меня взглядом и не нашел ничего лучшего, как скомандовать:

— Молчать!

Все же ему пришлось освободить меня.

Покуда полковник диктовал писарю постановление комиссии, французский командир подошел ко мне:

— Вы социалист?

— Да, — ответил я. — В чем дело?

— Так. Я думал это. Я тоже социалист…

— Какого рода? — задал я коварный вопрос.

— Когда вы уезжаете? — уклонился он от ответа.

— Сегодня, в восемь вечера.

— Тогда мы сможем пообедать вместе?

— Почему бы нет? — ответил я.

Пробило полдень.

— Расходись! — закричал унтер. — Документы можете получить после трех! Живо!

Будущих защитников отечества поспешно выставляли за дверь, иных полуодетых, с башмаками в руках.

Я вышел с французом.

В ближайшем ресторане мы уселись за столик и начали разговаривать. Мой собеседник был человек средних лет, с острой бородкой, в круглых очках.

— Итак, вы социалист? — спросил я, когда официант принес суп.

— Да, — ответил француз, — состою в партии уже изрядное число лет. Вы тоже?

— Я в партии с 1903 г.: сначала в юношеской секции, а теперь — в социалистической партии. Но вы, как видно, защищаете… отечество?

— Конечно, — заявил французский социалист, — иначе и быть не может. Наше положение совершенно исключительное: на нас, как и на бельгийцев, напали. К тому же наше поведение оправдывает политика германских социалистов.

— Например, Карла Либкнехта? [39] — спросил я.

— Либкнехт — герой, — возразил мой собеседник, — но вся германская социал-демократия предала Интернационал!

— Точно так же, как и вы, французы.

— А вы, итальянские социалисты?

— Наша платформа существенно отличается от вашей. Мы выгнали Муссолини из партии, а не пошли за ним, тогда как вы в союзе с патриотами вошли в буржуазное правительство. Так или нет?

— Да, так. Но у вас было время обдумать положение, — защищался мой собеседник.

Мы долго спорили, но французский офицер не изменил своих взглядов.

— Надо победить германский милитаризм, чтобы можно было работать для социализма, — упорно твердил он.

— Утопия, господин майор, вредная утопия! Мы все разбиты, на радость буржуазии обеих сторон! — возражал я.

Мы расстались холодно. Я пошел за документами.

В большой комнате госпиталя длинный хвост проходивших осмотр ожидал выдачи документов, обмениваясь впечатлениями.

— Представьте себе, меня все же забрали… Вот никогда бы не подумал: сорок восемь лет, двое сыновей взяты: один на фронте, другой ранен, а у меня самого грыжа…

— Сделают операцию и отправят сражаться, — сказал горбун с живыми, умными глазами.

— Понимаешь ли, — испуганно сообщил ему отец двух солдат, — я нарочно не делал операции, чтобы меня не забрали… и вот…

Горбун рассмеялся.

— Не так уж плохо на фронте, — вмешался человек на костылях. — Я читал «Военный дневник» Муссолини…

— Ну и отправляйся туда!.. — прервали его несколько голосов.

— Ты говоришь это потому, что тебя-то не отправят! — сказал кто-то сердито.

— Я бы всех тех, кто хочет войны и кто считает, что на войне неплохо, обязательно отправил бы на фронт. Всех! И таких вот на костылях — тоже! — разгорячился субъект в огромнейших очках из невероятно толстого стекла.

— О, тогда, небось, быстро кончили бы воевать! — вскричал горбун.

— Вы все пораженцы! — старался перекричать всех человек на костылях. — Я, если бы мог, пошел бы. Мы все впадем в первобытное варварство, если не победим! Вы читали, что австрияки стреляют по палаткам Красного Креста?

— А ты знаешь, что наше командование пересылало снаряды при помощи Красного Креста? — спросил его крестьянин с огромным зобом.

— Враки! Это пораженцы распускают такие слухи… Счастье твое, что здесь нет карабинеров!

— А ты донес бы? Шпион! Попробуй только — отправишься домой с разбитой рожей!

Крестьянин старался пробраться к человеку на костылях. Тот струсил:

— Да нет же, я не о тебе говорю, тебя обманывают…

— Ах, ты, сукин сын! У тебя, вероятно, есть какое-нибудь предприятие, которое процветает при войне, а? — не унимался крестьянин.

— Нет! — оскорбился человек на костылях.

— Тогда ты просто дурак, — заключил крестьянин при общем смехе.

Сержант приступил к раздаче свидетельств.

— Сколько возьмешь за эту бумажку? — спросил отец двух солдат, больной грыжей и признанный годным для военной службы, у маленького человечка с мальчиком, получившего белый билет, указывая на документ.

Тот улыбнулся и, приподнявшись на цыпочках, произнес шепотом:

— Это не продается, сам понимаешь, но если у тебя найдется несколько сотенок, — он оглянулся и зашептал еще тише, — или, еще лучше, тысчонок, тогда… я объясню тебе способ, как уберечь шкуру…

— Ты это серьезно?