Чтение онлайн

Люба прибавляет шагу, и Лена снова отдается своим мучительным думам о муже. Ведь они были так счастливы, так любили друг друга! И вот война. Она отняла у Лены мужа, отняла все. Единственная сестра ее, Валя, после замужества уехала из Минска в один из районов Барановичской области — в какой именно, Лена не знала, — вот и вся родня. В Минске у Лены была такая уютная квартирка, и жили они с Шурой так дружно! Оба работали, учились… И вот ничего этого нет. Одна, одна…

Мысли Лены прерывает треск автоматов. Шоссе обстреливают гитлеровские десантники. Толпа шарахается в сторону, разносятся пронзительные крики:

— Ма-ма!

— Сыночек!

— Звери! Зве-ери!

Лена хватает за руку Любу, и вместе они бегут к лесу. Тут передохнули. Поесть бы… Голодные шли они весь остаток дня и всю ночь, пока дотащились до деревни, где проживала бабушка Лены. У нее они и хотели переждать, пока наши войска отгонят гитлеровцев. Но через три дня в деревню пришли немцы, и две женщины опять убежали в лес. Долго блуждали они по лесным дорогам и, наконец, снова вышли на знакомое шоссе. Многие беженцы понуро возвращались к родным пепелищам. Лена с Любой присоединились к ним и побрели обратно в Минск.

Города не узнать: дымящиеся коробки обгорелых зданий, груды кирпича, перекрученные железные балки, выбитые окна в уцелевших домах, угрюмые лица усталых, подавленных горем людей, зловещий запах гари и тленья, и над всем этим — кривые щупальца фашистской свастики…

Когда Елена, расставшись с подругой, свернула на улицу, где был ее дом, то увидела лишь черный, обгорелый остов здания, а на месте ее квартиры зияла огромная воронка.

Ноги у Лены подкосились. Обессиленная, опустилась она на камень и долго-долго смотрела потухшими глазами на обгорелый каменный скелет — остаток своего жилища. Потом встала и поплелась прочь неведомо куда. Ночь провела на скамье в городском парке, а утром, поеживаясь от прохлады, направилась к реке Свислочь. Тут умылась и снова побрела по городу.

На улице Энгельса ее окликнул знакомый шеф-повар.

— Дядя Миша! — бросилась к нему Лена и, дав полную волю слезам, рассказала ему все.

— Куда же ты теперь? — участливо спросил дядя Миша.

Лена молчала. Что она могла сказать?

— Ну вот что, заворачивай-ка, дорогая, ко мне. Живу я с сыном, без хозяйки, не работаю и, что дальше будет — не знаю. Будем вместе делить горе.

Лена поселилась в доме дяди Миши. Несколько дней они голодали. Пришлось Лене искать работу. Недалеко от того места, где она теперь жила, в здании средней школы, разместилась немецкая воинская часть. Там за котелок супа в день она мыла полы, стирала белье, таскала воду, дрова… Так прошло два месяца. Потом она заболела, и ее прогнали с работы. Снова голод.

Недели через две знакомый дяде Мише официант предложил Лене временно поработать на кухне генерального комиссариата, и она согласилась — не умирать же с голоду!

Ее приняла заведующая кухней, немка по национальности, но с русской фамилией Иванова. Поговорив с Еленой минут пять, Иванова посадила ее чистить картошку, а сама пошла докладывать Кубе. Через некоторое время на кухню прибежала посыльная.

— Кто тут Елена Мазаннк? Вы? К генералу! Елена вошла в кабинет. У порога стояла Иванова, а в глубине комнаты за столом сидел плотный человек ниже среднего роста, с короткой толстой шеей и двойным подбородком. Лицо— красное, кирпичного оттенка. Это и был наместник Гитлера в Белоруссии Вильгельм фон Кубе.

Когда Елена вошла, Кубе бегло взглянул на нее и резко спросил Иванову:

— Эта? — и, получив утвердительный ответ, стал бесцеремонно и пристально разглядывать Лену с ног до головы.

Видимо, Кубе остался доволен внешностью и сильным сложением молодой женщины, потому что сказал Ивановой:

— Пусть работает.

— Имей в виду, — предупреждала Иванова Лену, когда они возвращались на кухню, — мы обслуживаем офицерскую столовую. Ты должна прилично одеваться, быть со всеми любезной и не заводить подозрительных знакомств. За тобой будут следить. Я тебя рекомендовала с положительной стороны, и если что — мне за тебя отвечать.

В начале 1942 года в Минск неожиданно приехала сестра Лены, Валя. Гестаповцы арестовали ее мужа, подпольщика. По слухам, он был направлен в минскую тюрьму.

К этому времени Лена уже завоевала доверие своей начальницы Ивановой и была переведена в столовую официанткой. Кроме того, жена Кубе Анита использовала ее для стирки белья. К Аните и решила обратиться Лена с горем сестры. Та выслушала просьбу и строго посоветовала Лене не вмешиваться в такие дела. Через несколько дней мужа Вали расстреляли…

Лена помогла сестре устроиться на работу, и вскоре они переселились в отдельную квартиру в том же дворе, где находился дом дяди Миши.

Прошло еще некоторое время, и Анита взяла Лену к себе в горничные.

Для Лены началась тяжелая жизнь невольницы: работа с раннего утра до позднего вечера, питание — кухонные отбросы, за малейшую провинность — лишение пищи на день и бесконечные унижения. У Кубе было трое детей. Воспитывались они в духе презрения ко всему русскому. Дети плевали Лене в лицо, называли русской свиньей. Не раз слышала Лена, как Кубе хвастал перед высокими своими гостями поголовным истреблением всех «ненадежных», сожжением целых деревень. Довелось ей однажды услышать и то, как Кубе спокойно, за рюмкой вина, сказал начальнику полиции генерал-лейтенанту Готтбергу, жаловавшемуся на перегрузку тюрем: «А ты их за ночь всех расстреляй, вот и освободишь место».

Когда в Минск возвращались карательные экспедиции с награбленным колхозным добром, у Кубе было особенно хорошее настроение. Обычно в такие дни у него в доме устраивались кутежи, произносились хвастливые речи.

Нетрудно представить, с каким чувством слушала все это Лена. Она готова была броситься на этих выхоленных палачей и передушить их собственными руками. Но что она могла сделать?

Когда Лена работала в столовой, ей иногда удавалось слушать радиопередачи из Москвы. Радиоприемник стоял в общем зале, и во время ночных дежурств, когда все расходились, Лена и поваренок Митька запирались изнутри на ключ и слушали. Но однажды это чуть не кончилось трагически. Проходивший по коридору дежурный офицер СД услышал треск настраиваемого радиоприемника и стал ломиться в дверь. Митька и Лена в страхе легли на стулья, вплотную приставленные к столу, покрытому длинной скатертью, и стали ждать. Офицер вызвал с кухни Иванову — у нее был второй ключ, — отпер дверь, включил свет и стал осматривать зал. Иванова доказывала, что никого в зале нет, что ему-де, мол, просто померещилось. Вместе с офицером Иванова стала заглядывать под столы и первой заметила незадачливых радиослушателей. Но не сказала об этом охраннику. Даже виду не подала.

— Смотрите, чтобы это было в последний раз, — строго предупредила потом Лену и Митьку Иванова.

Из осторожности Лена стала слушать радио только в доме Кубе. Из передач (конечно, не систематических) Лена знала о положении на фронтах и о действиях народных мстителей — партизан. С ними она и решила искать связи.

Своими мыслями Лена поделилась сначала с сестрой, потом со своей подругой Татьяной Калитой.

По образованию Татьяна была врачом. Ее насильно взяли в горничные к Кубе и издевались над ней так же, как и над Леной. Но недавно Татьяну уволили. Видимо, Кубе боялся, как бы она при первом же удобном случае не отомстила ему за унижения.

Теперь, когда Лена пришла к мысли искать связи с партизанами, она тайком встретилась с Калитой и рассказала ей о своих намерениях. Та, не колеблясь, поддержала подругу. Но как осуществить задуманное — этого ни Лена, ни Татьяна не знали. Решили выжидать случая. Один такой случай Калите уже представлялся, и она не теряла надежды, что о ней вспомнят.

В 1940 году Татьяна Калита окончила с отличием медицинский институт и готовилась к сдаче кандидатского минимума по кафедре анатомии. Война разрушила все планы. Вместе с мужем, тоже врачом, Татьяна пошла в военкомат. Им сказали: ждите вызова… А потом началась эвакуация Минска. Калита и ее муж направились в Борисов. В дороге Татьяна тяжело заболела, и мать повезла ее обратно в Минск. Она еще не оправилась от болезни, когда к ней зашел товарищ по институту доцент Рыдневский и предложил идти вместе с ним в лес, к партизанам. Но Татьяна была еще слишком слаба, и Рыдневский ушел один.