Чтение онлайн

— Шульгин, значит, — зловеще изрекла заместитель проректора. — Ну-ну. Молодец, что скажу… Полгода до выпуска вас в качестве специалиста, а вы вот такое вот устраиваете.

— Да он мне уже за эти пять лет все нервы вымотал! — вставил декан, раздраженно выправляя манжеты из рукавов пиджака.

Я вяло удивился. До этого я учился только на «четыре — пять», а тут вот так вот оказывается, с первого курса я в раздолбаях хожу.

— А он еще и на лекции сегодня не был моей, — добавила керосина в огонь руководитель практики.

Пришлось выслушать порцию ненависти еще и за пропущенное занятие по психологии управления. Невосполнимая потеря, а как же! Ох, подмывало рассказать, что наша любезная Розалия Хакимовна в этой самой психологии менеджмента (слово она это с особым кайфом произносила как «мэнэджымент») соображает так же, как, пардон, свинья в апельсинах, а тот бред, который она нам гонит на лекциях, не что иное, как пересказ унылых статей про всякого рода биллов гейтсов и иже с ними, почерпнутых из развлекательных журнальчиков. Но я промолчал. В такие моменты молчание очень выручало, и я в полной мере воспользовался им, пока мое имя теребили, как терьер тряпку, обещая мне всяческие проблемы в учебе, личной жизни и вообще.

— Шульгин! — резюмировала, натешившись, зампроректора. — Может, отреагируете?

Я молча смотрел на нее. Это раздражало, и заместитель начала горячиться.

— Вы вообще как себя чувствуете?

— Нормально.

— Нормально? То есть сейчас вы стоите тут перед нами, в полной мере сознаете, что вы уже одной ногой на отчислении — и вы себя чувствуете нормально?

— Может, мне порыдать для приличия? — Сначала мне показалось, что это сказал кто-то другой. Но голос был мой. И произвел он вполне ожидаемый эффект.

— Шульгин! — рявкнул декан. — Вы хоть понимаете головенкой своей, что вы через несколько месяцев уже должны будете работать! И кем мы вас выпустим? А?

«Кем учили, тем и выпустите», — хотелось дать злобную отповедь. Но я снова промолчал.

— Или вы уже не собираетесь работать в психологии?

— Не собираюсь.

Голос этот снова был мой. Я ошалел сам от себя и от своей храбрости. Или глупости. Ошалел и декан — вопрос-то был задан риторически, ответа не требовал. Тем более — такого.

— То… то есть как? Вы хотите сказать, что после того, как мы пять лет угробили, чтобы вырастить из вас специалиста… — Он запнулся, обуреваемый то ли правдивым, то ли показным, но — гневом. — И вы не собираетесь работать?

— Нет, не собираюсь.

— Почему?

— Разочаровался.

Не помню, как я вышел из того кабинета, помню лишь, как прислонился к холодной стене коридора, прижавшись к ней пылающей щекой. Помню еще, как меня теребили за рукав ждущие экзекуции собратья по несчастью, требуя подробностей. Помню, как лупили по жестяному карнизу капли разошедшегося вдруг дождя и слабый рокот грома где-то вдалеке. Помню какую-то странную легкость, не облегчение, нет, а именно легкость, словно мое тело и впрямь стало ватным, как борода Деда Мороза. Что-то такое испытывает, наверное, человек, который уже год ждал смертного приговора и наконец его услышал. Даже роковая, но это все равно — определенность.

— И что теперь, Андрюха? — тоскливо спросил мающийся Стас.

— Будем посмотреть, — задумчиво сказал я.

Дождь грохотал все сильнее.

— Ты рехнулся? — изумился Костя, мой напарник. — Нет, серьезно — рехнулся?

Я лишь зыркнул на него, не отвечая. Надоело уже. Каждый, кто слышал мои речи, реагировал именно так. И Костик, как я надеялся, будет счастливым исключением, ан нет — он точно так же выпучил глаза, словно я только что сообщил, что собираюсь дать обет безбрачия, совершить кастрацию тупым ножом и удалиться в монастырь для постящихся гермафродитов.

— Андрюха, ты что творишь вообще? Вроде бы парень не дурной, мозги твои где?

— Да при мне они, — не выдержал я. — Под волосами! Кость, хоть ты не зли, а?

Напарник раздраженно закурил очередную «Приму», наполнил салон санитарной машины зловонием дешевого табака. Как он эту дрянь смолит, да еще в количествах, которые не то что лошадь — кашалота угрохают, ума не приложу. Сегодня я для разнообразия работал в составе полной, следовательно — врачебной бригады, Константин перебрался из кабины в салон, и ему ничего не мешало трепать мне нервы всю дорогу до места вызова. Чем он с удовольствием и занимался, на правах старшего брата, которого у меня никогда не было.

— Да пойми ты, — обреченно начал уже осточертевшую тему я, — что не лежит душа у меня к этой психологии. Да и перспективы — какие? Детский сад, школа, центр реабилитации? Тесты, субтесты, графики, корреляции-компиляции? Не мое это! Не перебивай! Не мое это, говорю — сидеть и бумажками шуршать. Я не говорю, что эта работа неправильная или бесполезная, но мне она не по душе. А вот это все, — я широким жестом обвел еще мокрый после дезинфекционных натираний салон «Газели», — мне нравится. Так зачем я должен получать бесполезное образование и еще год учиться профессии, в которой я все равно работать не буду?

Напарник яростно затянулся так, что, казалось, дым повалил у него даже из ушей.

— Андрюха, ты тоже пойми — эта работа неблагодарная. Благородная, может, не спорю, но неблагодарная и вредная. Ну, отработаешь десять лет, двадцать, тридцать, если повезет — а потом спишут тебя на берег с пиелонефритом, простатитом, гипертонией и инфарктом вдогонку. И ни одна б… — он осекся — врач Майя Игоревна Таганина (она же — Театр, в честь одноименного храма актерского искусства на Таганке) очень не любила матерной ругани, — никто тебя и не вспомнит завтра. На кой хрен она тебе нужна? Умный парень, с высшим образованием почти? Э?

— Плевать.

— Это тебе сейчас плевать, салага. Пока молодой и не огреб еще от выездной работы по самые уши. А когда в этом болоте завязнешь, не поплюешься особенно.

— Константин, а чего ж ты тут тогда плещешься, в болоте этом? — ехидно спросил я. — Вынырнул бы, да пошел куда в другое место.

Остатки сигареты полетели в окно. Туда же — и непременный плевок, завершающий каждый акт курения этой гадости.

— А мне уже поздно, — угрюмо ответил напарник. — Восемнадцать лет на «Скорой» — это тебе не с крыши…

— Мальчики, готовы? — раздалось из кабины. — Подъезжаем.

— Готовы, — отрывисто отозвался Костя, доставая из кармана робы две пары перчаток. Одну он перекинул мне на колени, вторую с особым шиком (я в очередной раз крякнул от зависти) натянул на руки двумя отработанными движениями, звонко шлепнув латексом по коже запястий. Разумеется, я с ними возился не меньше двух минут, пока мои пальцы, словно издеваясь, лезли не в свои отделения. Когда я все же закончил, ворчуна Кости уже не было — передо мной сидел Константин Марков, фельдшер высшей категории, двенадцать лет отработавший на бригаде реанимации. Уж не знаю, когда он успел открыть и переворошить укладку, но мне в руки сразу впихнулись четыре бинта, четыре же стерильные салфетки и венозный жгут. В его карманах, это я знал точно, уже готовы к бою были периферические катетеры, ножницы, фонарик, упаковка ампул с адреналином, кроостанавливающий зажим и бог знает что еще.