Чтение онлайн

По очень предосудительной привычке, которой следуют многие, министры, из боязни гласности, мне ничего не написали, и я не мог дать дельного ответа и отличить в этих известиях правду от прикрас. Слухи эти скоро разнеслись и были принимаемы различно, сообразно с личностью и чувствами слушавших. При дворе тревога была сильная, неудовольствие общее.

Скоро внимание отвратилось от этих далеких происшествий и поглощено было сражениями, происходившими вблизи столицы. Так как утаили победу Стединга и подробности дела, то оно, как и всегда бывает, разгласилось, наперекор утайке, с прибавлениями. Правительство обеспокоилось и запретило говорить в публичных местах о шведской войне. Вскоре однако счастие снова улыбнулось русским. Императрица приказала соединиться эскадрам Чичагова и Козлянинова; шведский флот противился этому. Два часа бились с одинаковым уроном с обеих сторон, но русские справедливо приписывают себе победу, потому что эскадрам удалось сойтись [132] . Принц Нассау разбил и прогнал двадцать судов шведских и, пройдя мимо всех укрепленных шхер, вышел в море. Мы также узнали, что Суворов с принцем Кобургским (7-го августа) разбили 30 000 турецкий корпус, захватили Фокшаны, двенадцать знамен и весь лагерь.

Со всех сторон получались самые дурные вести об смутах во Франции; я все еще полагал, что согласие уладит всю эту борьбу, но императрица сказала мне: «Я этого желаю более, нежели кто-либо; но я только тогда этому поверю, когда народ ваш не будет более предаваться возмутительным поступкам. Впрочем я вас предупреждаю, что англичане думают выместить на вас свои неудачи в Америке; если они вас затронут, то окажут услугу, потому что отвлекут наружу пыл, вас губящий».

В конце разговора императрица выразила свое удовольствие, вспомнив, что при короле находятся Сен-При и Монморен: она полагалась на их благоразумие.

Почти тогда же узнал я тайным, но верным образом, что Потемкин снова подкапывался под меня. Он написал государыне, что несогласно с здравою политикою — приближать к себе одних только министров Австрии и Франции, что это предпочтение обидно для других дворов, и что при слабости нашей в годину смут благоразумнее обратиться к Англии. Но Екатерина, не внимая этим предложениям и твердая в своих намерениях, не хотела сближаться с Витвортом. В это время одно странное обстоятельство послужило поводом к неудовольствию нашего двора. Шуазель добился от Порты, чтобы она выдала ему Булгакова, но русский посол не хотел получить свободу от него; он требовал, чтобы его освобождение было полным и прямым удовлетворением для России. По-моему это было благородно. Монморен, видя в этом поступке оскорбление для Франции и для нашего посла, думал, что я выражу русскому кабинету мнение и негодование министра. Но я не мог действовать в этом смысле: мне слишком было бы трудно осуждать человека, которого поведение оправдывал.

Императрица вновь могла убедиться, что имела основания довериться принцу Нассау. Он одерживал на морях севера такие же блистательные победы, как и на Черном море. Искусно воспользовавшись неосторожностью шведского короля, который подвигался все вперед, не обеспечив себе отступления и сообщений, принц атаковал шведский флот в устье Кюмени и разбил его. Сражение (13-го августа) длилось четырнадцать часов, с утра до часу пополуночи. Шведы были прогнаны. Нассау захватил адмиральское судно, еще четыре судна сорокапушечные, куттер и три галеры. В плен попалось сорок офицеров, тринадцать матросов или солдат, и кроме того потоплено было несколько судов у берегов. Шведский адмирал принужден был спасаться на яхте. В этом славном деле особенно отличалась гвардия и в рядах ее кавалер Литта. Нассау, сделав высадку с 6000 человек, быстро двинулся вперед в надежде, что отрежет королю отступление. Но король, уже угрожаемый двумя русскими корпусами, которые наступали на него с фронта и с флангов, поспешил покинуть свою позицию в Эгфорте. Нассау преследовал его, настиг его арьергард и захватил в плен 600 человек, часть запасов и багажа. Между тем флотилия его, пользуясь своим положением, истребила еще до сорока шведских судов. В эти счастливые для принца дни его постигло горе. Вараж, отличный офицер французского флота, своими умными советами направлял пылкую отвагу адмирала. Храбрый моряк, высадившись на берег и преследуя шведов, попался башкирам, этим дикарям, нисколько неполезным, но безобразящим русскую армию, и был убит: варвары приняли его за шведа. Нассау, вернувшись на галеры, хотел преследовать короля до Ловизы, но ветер помешал движению флотилии, возвратившейся счастливо в Кронштадт с огромною добычею и славными трофеями. Густав, действовавший всегда по-рыцарски, вспомнил, что не раз встречал принца Нассау во Франции и в Спа, и будучи поражен его воинственностью и честолюбием, написал к нему, в начале компании, прелюбезное письмо. «Я думал, — писал он, — судя по последним нашим беседам, что вы меня осчастливите предложением служить мне мечем вашим, но так как, к сожалению моему, вы выступили против меня, то надеюсь, по крайней мере, заслужить на поле битвы уважение такого противника, как вы». Судьба разрушила эти надежды. Когда до короля дошла достоверная реляция битвы, обнародованная императрицею, он, в порыве оскорбленного самолюбия, вышел из себя и отвечал другою реляциею, в которой силился умалить свои потери и выставить свои преимущества. По этому случаю принц Нассау написал к нему письмо, которое так любопытно, что нельзя не привести его здесь.

Письмо принца Нассау-Зигена к Густаву III, королю Швеции.

Петербург, 20 сентября 1789 года.

Государь!

Когда ваше величество удостоили меня последним письмом своим, вы сказали мне, что обращаетесь к воину, который ищет славы и чести. Конечно, всю жизнь мою я старался оправдать это мнение вашего величества. Но когда любишь честь, то не терпишь ничего противного ей и стоишь за правду, которую можешь подтвердить и доказать пред целым светом. Вот почему я с чувством негодования встретил в гамбургских газетах какую-то реляцию о битве, которую имел честь выдержать с флотом вашего величества. Эта реляция, по видимому, опровергает мои показания. Она во многих случаях совершенно противна истине, и я удивляюсь, как осмелились выставить такое почтенное имя, каково ваше, под рассказом, полным ошибок и лжи. Я надеюсь, что ваше величество также оскорбились этим, как я, и что вы позволите мне опровергнуть это сочинение и восстановить истину. Если же — что невероятно — ваше величество дозволили издание такой неверной реляции, то я полагаю, что вы преступным образом обмануты полученными вами донесениями, и долг чести, первейшей добродетели королей, без сомнения заставит вас осудить и наказать начальников, доставивших вам ложные донесения. При этом письме я посылаю опровержение этой непостижимой реляции с указанием всех ее неверностей. Честь моя — порукою истины моих показаний. Свидетели мои — пленные корабли, которые я захватил, и флот, которым командовал, и который далеко не расстроен и стоял на море восемнадцать дней после битвы, крейсировал без помехи в двенадцати верстах от Ловизы и удалился только после бури 12 сентября. Часть эскадры этой и теперь еще в море и готова снова сразиться, но не встречает более противника. Я уверен, что вашему величеству слишком хорошо известны правила чести, чтобы не оправдать горячность, с которою я защищаюсь. Я почту себя обиженным, если хотя на минуту заподозрят истину донесения, которое императрица дозволила напечатать. Причины, побудившие меня написать это возражение, заставляют меня также обнародовать его. Ответ, которого я ожидаю, даст мне, без сомнения, повод гласно повторить уверения моего глубочайшего уважения, которое приношу вашему величеству и с которым имею честь быть

вашего величества

и проч».

Густав раздражен был неудачею, но и государыня не совсем довольна была своею победою. Она говорила, что не сделай промахов Мусин-Пушкин, король шведский, разбитый на море, не мог бы уйти от принца Нассау. Она передала мне свое мнение и упрекала меня также по поводу действий нашего кабинета, будто-бы подстрекавшего Англию не допускать победы над шведским королем. Я уверял ее, что это басня, так как мы очень хорошо знаем, что она желает только скорого мира и умеренного удовлетворения.

«Это так; но все этому верят, — возразила она; — впрочем подумайте о том, что если вы хотите угодить двум противным сторонам, то наконец попадетесь в руки врагов в будете оставлены друзьями».

Государыня говорила мне также об отказе Булгакова принять наше посредничество при своем освобождении. «Если это правда, — прибавила она, — то я не оправдываю его, но если ему предлагали бегство, я его не осуждаю».

Тогда же курьер от князя Потемкина рассеял беспокойство государыни на счет исхода компании. Он известил ее, что Суворов и принц Кобургский сразились с визирем и разбили его на голову. У турок захвачен был лагерь и пятьдесят знамен и восемьдесят пушек; шесть тысяч турок легло на поле битвы. Генерал-майор де-Рибас отбил у турок укрепление Гаджибей [133] . С другой стороны известилось, что капитан-паша, разбитый и преследуемый Репниным, заперся в Измаиле. Между тем Потемкин и Ангальт разбили беглер-бея румелийского и положили на месте шестьсот турок. Почти в тоже время Австрийцы осадили Белград и вскоре взяли его; но об этом я уже узнал по выезде моем из России.

Князь де-Линь, отличившийся в эту компанию, прислал мне два письма, которые я передаю здесь в отрывках. В них видев его веселый и оригинальный ум.

Первое письмо князя де-Линя.

Главная квартира моя под Землиным.

1 июня, 1789 года.

Я мог бы писать вам зимою о том, чего вы не знали и что узнали после; но я пишу с удовольствием только тогда, когда я могу получить ответ тотчас же. В Париже я никогда не писал писем за Сену. Так, плавая с вами по Борисфену, отделенный от вас легкой перегородкой, обтянутою тафтою, в одной из великолепных галер этого торжественного и волшебного поезда, я, бывало, только несколько минут дожидался вашего утреннего послания. Нечто в роде перемирия или, лучше сказать, роздых, установленный из взаимной вежливости, дает мне время угощать турок в моей палатке (тоже турецкой) концертами на берегу Дуная; весь гарнизон белградский слушает их с другого берега. Как тот испанский король, который заставлял Фаринелли петь ежедневно одну и ту же арию, я каждый вечер приказываю играть Cosa rara, которая таким образом делается вещью весьма обыкновенною. Красивые еврейки, армянки, иллирийки и сербянки присутствуют при этом; это высшее дворянство Землина. Если какой нибудь турок забредет за нашу черту, я его наказываю, и Осман-паша меня благодарит и говорит, что не может добиться послушания себе. Так как мне веселее дразнить его, чем писать письма с извинениями, то на днях, по случаю празднования победы в Баннате, я зарядил ядрами все наши пушки, чтобы отмстить за убитого часового. Штука удалась, и восемь зевак убито было под крепостными стенами. Паше должно быть, это показалось весьма естественным. Я полагал что он рассердится. Я не жалуюсь на ружейные выстрелы которые весело раздаются иногда, когда я гуляю. Но один полковник на наших аванпостах под Панчовым, в сердцах за то, что также поступили с одним капитаном корпуса Бранаковского, стал жаловаться аге Мустафе, и последний отвечал ему следующими словами: «Кланяюсь тебе, сосед Тершичь. Ты говоришь, что у нас перемирие: я этого не понимаю; ты мне пишешь о белградском паше: я не хочу зависеть от него; ты предлагаешь мне свои услуги в случае нужды: узнай же, что высокая Порта ничего мне не отказывает, и что мне нужно только испить твоей крови; ты говоришь, что я могу положиться на тебя: знай же, что в нынешние времена не должно ни на кого полагаться. Прощай, сосед Тершичь». Вот ответ, который я послал от имени соседа Тершича: «Кланяюсь тебе, сосед Мустафа. Видно, что письмо твое писал турок; я очень рад тому, ибо думал, что уж их нет больше. Ты хочешь испить моей крови? я твоей не желаю; что хорошего в крови какого нибудь аги? Делай, что можешь, приходи, когда хочешь; я приказал своим привести тебя пленником при первом случае. Мне очень хочется увидеть тебя. Прощай, ага Мустафа».

Прощайте, милый Сегюр. Иду осматривать десять славных, длинных батальонов, которые мне прислали в подкрепление из Австрии. Хоть бы скорее пришлось пустить их в дело».

Второе письмо князя де-Линя.

Белград, 18 сентября, 1789 г.

Вот мы и на краю востока, куда мы растворили ворота не розовыми перстами, как Аврора, но огненною десницею. Смелость и скорость переправы через Саву, быстрота марша и вступление в ту линию, до которой доходил принц Евгений, отважная рекогносцировка до самых палисадов, все это совершено в какие нибудь пятнадцать дней и, право, достойно лучших подвигов фельдмаршала Лаудона. Он кружил наши головы и сбивал турецкие; я сбивал только пушки неприятельские. Он атаковал Белград с правого берега Савы, а я с левого, где я был орлом этого Юпитера и метал его стрелы. Падение крепости было подготовлено взятием города, благодаря блистательной, умной, неутомимой храбрости графа Брауна, достойного племянника графа Ласси. Во время этого чудного, смелого подвига я сделал диверсию на Дунае с моею флотилиею и потом, чтобы вознаградить потерю нескольких дней и многих людей при атаке закрытого хода, я усилил огонь батарей и построил новую под самою крепостью, которая тотчас же и сдалась. С живейшим удовольствием воина и с унынием философа смотрел я, как взлетели на воздух двенадцать тысяч бомб, пущенных в этих несчастных неверных. Я слышал крики ужаса; голос раневых был заглушаем огнем и смертию. Но оставим эти ужасы. Я довольно долго говорил с драгунским полковником: теперь обращаюсь в великому жрецу в храме мира. Какой повод к размышлению! Только что слово капитуляция было произнесено, как десять тысяч побежденных смешались с таким же числом победителей. Жестокость уступила перед добротой, ярость перед жалостью, военная хитрость перед искренностью и необузданность страсти перед нежностью сердца. Пили кофе, продавали, покупали. Турок, честный в торговле, назначал цену, отдавал свои сокровища, скрытые в подвалах, занимался своим делом и преспокойно получал деньги, когда ему удавалось находить покупателя. Бессознательные философы богачи курили себе на развалинах своих домов и богатств. Осман-паша, глупый губернатор Белграда, покуривал среди двора своего, торжественно его окружавшего, как будто он не перестал повелевать, и как будто он не ожидал, что какой нибудь капиджи-баши спросит у него от имени султана Селима то, чего уж у него не было, то есть голову его, которую он потерял еще при первом нашем выстреле. Взор услаждался и душа радовалась, глядя на янычар, красивых и разнообразных пестротою и богатством одежды, на наши гренадерские шапки и их тюрбаны, на наших кирасир и их спагов, не убитых, хотя и побежденных, на их чудное оружие, их коней, гордых, как они, их твердость и высокомерие, не смотря на несчастье, и на берега Дуная и Савы, оживленные этими животными лицами. Фельдмаршал просил для меня командорский крест военного ордена Марии-Терезии, император уже прислал мне его. Говорят, что довольны были быстротою моих действий и в особенности моею последнею батареею, которая решила сдачу крепости. Я бы писал вам во время осады, но я боялся, чтобы писание мое не было посмертным, и не хотел передавать вам, что происходило в голове моей, не уверясь прежде, что мне ее оставят на плечах. Прощайте, ной сердечный друг».

Этот пестрый слог, эта милая смесь ума и остроты, философии и легкомыслия, человеколюбия и военного пыла, может быть, найдут порицателей между некоторыми недовольными и строгими людьми, которые своею критикою губят всякое очарование и забывают умный совет одного из древних мудрецов, утверждавшего, что философия должна приносить жертвы грациям. Успехи просвещения и свободы, конечно, распространили область разума человеческого; но среди успехов не утратилось ли кое что хорошее? Я не из числа упрямых защитников доброго старого и невозвратного времени, но не могу не пожалеть об утрате вкуса, изящества, беспечности и светскости, с которыми скука в обществе была невозможна. Нынче люди похожи на строгого хозяина, думающего только о пользе, который выбросил из своего сада цветы, чтобы в нем росла только рожь, да травы, да плодовые деревья.

Сентябрь приходил к концу. Компании на севере и на юге почти были окончены. Ясно было, что шведский король, желая оправиться после удара, ему нанесенного, и надеясь на поддержку Пруссии, не склонится к миру. Через Шуазеля я знал, что султан Селим, не внимая мирным предложениям, доверялся только враждебным советам Англии и Пруссии. Таким образом, достигнув в России всего, чего только мог желать, то есть торгового трактата, принятия нашего посредничества и обещания войти в союз четырех держав, как только наше правительство объявит свое решение, я окончил роль свою в Петербурге, мне оставалось только наблюдать за ходом дел, а это мог делать простой поверенный. Уж месяц перед тем я просил себе у Монморена отпуск. Он был необходим для меня, потому что я страдал грудью, и лишняя зима в этом климате могла сделать болезнь опасною. При том я пять лет не был на родине, а в ней бушевала буря. В таком значительном отдалении получаешь такие недостаточные известия, такие преувеличенные рассказы. Беспрестанно говорили, что Франция залита потоками крови, что замки разграблены, что дух партий возбудил междоусобия, что даже Париж и Версаль стали местом буйных, иногда кровавых сшибок. Мне сообщали, что 4-го августа дворянство, под влиянием ли увлечения и очарования, или из страха подвергнуться неистовству исступленной черни, предавшейся уже страшным буйствам близ ратуши, принесло в жертву народу свои старинные права и преимущества. Вскоре после того, по предложению Дюпора, сводя свои уступки к одному короткому решению, дворянство произнесло немногие, но торжественные слова, откликнувшиеся во всем мире: «Феодальные права уничтожены!» На происшествия 14 июля можно было смотреть, как на временное восстание; но в 4 августе высказалась целая революция. Новый общественный порядок устраивался на развалинах старого. Сколько споров, столкновений, смут возникало из этого внезапного торжества над гордой, старинной аристократиею! После такого удара, пошатнувшего самые основания наших прежних учреждений, все общественные установления разъединились, и все здание потребовало перестройки. Дух века, просвещение, самый разум, может быть, требовали этого; но страсти противились и, по всем вероятиям, должны были обратиться к Европе искать поддержки, союзников и оружия. Все эти мысли сильно и мятежно волновали мою душу. Воображение мое и надежды возбуждались рвением к свободе, той свободе, которую я полюбил в примерах и уроках древности, которую я так давно видел с завистью в Англии и за которую дрался в Америке. Не могу передать впечатления, с которым читал я некоторые отрывки из речей, произнесенных в первых наших собраниях Клермон-Тонерром, Лалли-Толендалем, Мирабо, Мувье и другими, которые в первый раз заговорили с французской трибуны. Но с другой стороны, сколько грустных мыслей примешивалось к этим приятным заблуждениям! Скорбь доброго короля и оклеветанной королевы, моя преданность им, неизвестность об участи моего семейства среди неистовств шумной толпы, которая уже замарала кровью колыбель свободы, наконец противоречивые изображения этих смут разными партиями, смотрящими на них с различных сторон, все это делало несносным продление уж и без того долгого отсутствия моего из родины, и я с невыразимою радостью получил позволение выехать и возвратиться домой.