Чтение онлайн

— Куда ты приедешь? Ты замуж поедешь. Забыла?

Таня кивнула.

— Забыла… А я недавно купила Сличенко и по-новому поняла Есенина…

— «Поле чудес» началось! — опять крикнула Саша.

Таня переполошилась, побежала в избу.

— Сегодня у Якубовича одна женщина должна быть из наших, из Владимира!

— …а Солженицына вашего правильно сняли с передач, — договаривал свое Илья Иванович, хромая в избу, — только воду мутит. Земство ему подавай!

— Дядил! — крикнул со двора Синяк в открытое окно. — Развлекай женщин, ты ж у нас жентельмен, голубые яйца! Расскажи про Бухенвальд.

Синяк размахивал в полумраке над мангалом чем-то круглым, только искры во все стороны летели. Конечно, крышкой от помойного ведра, благо никто не видит.

Дважды просить старика не пришлось. Он сдержанно и потому очень правдоподобно поведал, как был в Бухенвальде. Стоял у газовых печей, где жарили коммунистов и комиссаров. Бывало, увидит коммуниста в очереди, хвать за рукав и в сторону — спасал…

Синяк принес огнедышащие шампуры, раздал. Дядьке дал кусок с гузкой врага. И теперь разливал всем драгоценное мозельское вино «Лиебфраумильх». Старик, на всякий случай скривившись, нюхнул янтарное вино, поднес ко рту и выпил, страдальчески морщась. Синяк, на свою беду, перевел название вина:

— «Молоко любимой женщины».

— Тьфу, ё! — Илья Иванович плюнул на пол. — Дай хлебушка зажевать.

Посмеялись, поели. Роман посмотрел на часы, подошел к телевизору.

— Я на секундочку переключу, что хоть в столице?..

— Жирный, ты мне весь тост смял, — заныл Синяк.

— А ты говори, не обращай внимания. — Роман пассатижами вертел обглодок переключателя программ черно-белого «Рекорда».

— Александре Михеевне Джабар, моей возлюбленной женщине вручается, торжественно заговорил, поднимаясь, Синяк, — чтобы она ножки свои царственные зазря не била, не топтала, вручается… как было обещано… под цвет глаз… автомобиль. Бляу!

Саша потеряла дыхание.

— Не ругайся при женщинах, — одернул Илья Иванович племянника.

— «Бляу» — голубой по-немецки, — пояснил Роман, не находя нужную программу. — Михеевне фарт.

— Чего? — подался вперед старик. — Машину подарил?..

— Жирный! — разбушевался Синяк. — Подари Танечке тоже что-нибудь для рифмы! В смысле, для симметрии.

— Дарю! — не оборачиваясь, покорно сказал Роман. — Металлокерамику дарю! На свадьбу! Обоя зуба!

— Горько!.
– заорал Синяк и полез целоваться, сначала к Саше, потом к Тане. — Правильно, Танечка, Жирный — пацан деловой. Две свадьбы в одну сольем!.. Экономия…

— Да я не за Романа выхожу, — внесла ясность Таня. — Я за одноклассника. Капитана. Его Костя звать.

Саша, с трудом восстановившая дыхание от первого сообщения, снова его потеряла.

— Ты замуж выходишь?..

— Тихо! — скомандовал Роман, докрутившись до звука. На экране Председатель фонда защиты гласности Алексей Симонов, больше похожий на своего отца, чем сам Константин Михайлович, сообщил, что минувшей ночью был арестован известный поэт и правозащитник, уже отсидевший восемь лет в советских лагерях за инакомыслие, Бошор Сурали.

— …Бошор пытался найти защиту для себя и своей семьи в нашей обновленной стране. Однако наши чиновники оказали посильную помощь восточным коллегам, не оказав помощь Бошору. — Алексей Симонов, набычившись, недобро посмотрел в кинокамеру и, боднув седой красивой башкой прямой эфир, картаво добавил: Верной дорогой идете, товарищи!

На экране его сменила фотография Бошора, еще с двумя ушами, смеющегося во время получения международной премии в Союзе журналистов.

— Убьют, — Роман выключил телевизор, обернулся и долгим затяжным взглядом обозрел Сашу.

— Чего уставился? — огрызнулась та. — Я почти все документы уже оформила… А, кстати, где ему в Москве жить, интересное дело, со всеми детьми? У тебя квартира есть!

— Засохни, — прошипел сквозь зубы Синяк.

Роман задумчиво почесывал бороду.

— Значит, Сикин меня не понял, — пробормотал он. — Моя вина…

— Ладно, Жирный, не журись, — успокоил Синяк, — будешь теперь пережевывать всю дорогу. Поедешь, проверишь, жить он у меня может. Я у Сашки. А Сикин?.. Сикин свое огребет. Покат пойдет — он к стенке прислонится.

Но Роман мысленно был уже далеко; зачесался, как всегда, когда волновался. Верный признак — что-то отчудит. Скорее всего в Москву ломанется.

— Жирный, очнись! — окликнул его Синяк. — Ну, все, Жирный, проехали…

Илья Иванович недовольно ерзал на стуле. Ну, посадили и посадили. Если бы хоть русского!..

— Меня вот тоже сажали — проворчал он. — Ну и что теперь, усраться?

— Тебя посадили, потому что ты листовое железо во время войны спер, рассекретил дядькин «Бухенвальд» Синяк. — Там тебе и ногу повредило. Тебя тюрьма, можно сказать, от войны спасла. А тут совсем другой расклад.

— Это-то да, — справедливости ради согласился Илья Иванович, — Михеевна, а вот скажи мне по совести: ты бы дала черножопому? Только по совести!

— Ну-у… За большие деньги…

— Ты мне, Михеевна, такую же, как самая, привези. Я денег дам. У меня много есть.

— Ты ж не черножопый, дядил, — опешил Синяк.

— А зачем издалека возить, — небрежно сказала Саша, поправляя макияж, испорченный Синяковым целованием, и, не меняя позы, спросила: — Танюш, подработать не хочешь?

— Чего-о? — Синяк угрожающе повернулся к Саше.

— Тихо, — сказал Роман и снова включил телевизор, теперь уже первую программу.

— …от приступа острой сердечной недостаточности в следственной тюрьме скоропостижно скончался поэт Бошор Сурали, — будничным голосом сообщил диктор.

— Убили, — пробормотал Роман.

Синяк зачем-то встал, налил себе водки, выпил и выдохнул, уставившись в Сашу:

— Пшла на хер вон отсюда!

Проснулся Синяк рано и не по своему почину — до крови прикусил все еще не обношенными зубами щеку изнутри. Замычал и встал с закрытыми глазами — с целью опохмелиться. Побрел к холодильнику. Нащупал бутылку, хлебнул и выплюнул: уксус. Теперь уж проснулся окончательно.

Светало. Дядька храпел. Синяк припомнил вчерашнее, пока фильм не прервался. Лучше и не вспоминать, мрак, хоть вешайся. Он вышел на крыльцо. В Гомнине кричала единственная на всю округу корова Франца Казимировича отставного пастуха, собутыльника Ильи Ивановича. Корове небойко поддакнул ранний петух.

Синяк нашел в багажнике «Беловежскую горькую», вспомнил, что подарил машину, захлопнул шумно багажник и отрегулировал «Беловежской» разлаженный и опаленный уксусом организм. Закусил почерневшим индюшиным крылом и, зябко поеживаясь, отошел к забору, расстегивая на ходу джинсы. В косе жужжал застрявший жук, но даже подумать о том, чтобы его вынуть, Синяк был не в силах. Выжить бы.