Чтение онлайн

Голодом расплачиваются крестьяне, предавшие Деникина, Врангеля, Юденича; Слащевым и теми, кого подбодрит пример Слащева, расплачиваются Деникин, Врангель, Юденич за патриотизм полкового буфетчика, за чванство, за самоуверенность, за пристрастие к обоюдоострым шаблонам.

IV

Еще один марковец. Этот из редких. Не мститель, а священнослужитель. Капитан Лев Большаков, кавалер четырех Георгиев, убит осенью 1919 года, когда казалось, что радость будет и надежда не погибнет.

Пишу о нем, потому что во всем белом движении только и было, кажется, из ученых, из рядов элиты, что эти два: Большаков и проф. Даватц. Даватц относится к другому периоду, в Даватце надрыв и на лице стальная решетка, Даватц -- рыцарь бедный, хотя не молчаливый и не простой.

В Большакове энтузиазм, дыхание бога войны.

Знаменитейший демагог, вития всех студенческих митингов 1905--1914, убежденный эсер, прошедший чрез тюрьму, ссылку и кратковременную эмиграцию, Большаков всей своей личностью, всем поступательным движением своего порыва обещал в будущем вождя революции. Это был своеобразный Крыленко Московского Университета, только более талантливый, более блестящий, с крупными задатками литературного пафоса. На дебаты в студенческой столовой, на свержение марксистского правления кухни, на выработку резолюции протеста он тратил силы, которые в другое время, под другим солнцем дали бы европейского парламентария, профессионального свергателя министерств...

Ренэ Вивиани и Аристид Бриан в годы своей юности изучали право, подготовляли питательные запасы для карьеры, ну а в Москве приходилось организовывать забастовки по поводу годовщины смерти Толстого... и потом маршировать по этапу. Сам Аллах не смог бы объяснить, почему в день смерти Толстого, любившего труд, умевшего работать, студенты не должны слушать лекций. Впрочем будущий марковец не смущался и объяснял...

И быть бы ему во второй революционной волне, и заседать бы ему в цике от левых эсеров или комиссарствовать на одном из белых фронтов. Но тут случилось то, что выпрямило столько пылких, но заблудших душ в западной Европе. Большаков попал на войну и здесь пред лицом проволочных заграждений не захотел не быть первым. Заработал четыре Георгия, влюбился в свой Копорский полк, в свою землянку на Двинском фронте, в свой штандарт, в свою военную славу. Застань его революция в Москве, где был университет, Политехнический музей, Моховой манеж -- он бы ее иначе принял... На передовых позициях в гуле трех лет замолкли привычные голоса, и Большаков не пошел по пути, где его ждали новые лавры.

Темперамент, жаждавший исхода, прорвался по боковому руслу: ударный батальон, конспиративная организация в Москве, бегство на Кубань, марковский полк и летний поход на Москву.

Большаков, быстро прозванный Львиным сердцем, брал Изюм, Харьков, Белгород. Под Белгородом бой был столь изумителен, что в капитане третьей роты марковского полка заговорил московский литератор и на колченогом походном столе он написал свою первую, и предпоследнюю статью, описывавшую взятие Белгорода, подписанную "Форвард". Последнее пятилетие русской прозы прошло мимо Большакова: он писал торжественно-манерным языком, излюбленным в среде почитателей Андреева времен "Человека"...

28 июня поместили мы в ростовской газете "Жизнь" статью "Форварда", поместили и порадовались, наконец-то воскрес человек; какое удивительное счастье, что он с нами, а не с ними... Ведь такой способный.

Еще четыре месяца Большаков шел со своей третьей ротой на Курск, Орел, Тулу.

26 октября мы получили его вторую, и последнюю статью: "Те, кто умирают красиво". Все в тех же приподнятых словах Форвард слагал панегирик марковцам и описывал смерть своих однополчан. Предназначили помещение статьи на 29 октября, а 28 утром пришла сводка: "...В тяжелых боях, выдержанных марковцами под Корочею, убит один из доблестных офицеров, капитан третьей роты Большаков..."

Под общим заголовком "Те, кто умирают красиво" так и поместили 29-го и некролог, и статью. Некролог являлся, собственно говоря, излишним: предсмертная статья его, овеянная предчувствием близкой развязки, послужила самым лучшим некрологом.

"Смерть не страшна. Смерть не безобразна. Она прекрасная дама, которой посвящено служение, которой должен быть достоин рыцарь. И марковцы достойны своей Дамы. Они умирают красиво... Будет время, под благовест кремлевских колоколов пред добровольческими знаменами -- корниловским, марковским, дроздовским, преклонят свои венчанное головы двуглавые орлы старинных знамен..." Так в свою последнюю ночь писал московский студент Большаков. Предсказания его не исполнились. Не было кремлевского звона, никакие орлы не склоняли своих голов. На Братском кладбище в Ростове лежит человек, мечтавший о красивой смерти, добившийся желанной жертвы.

О своей самоотверженной кузине, Соне, Наташа Ростова говорила: "Знаешь, Николенька, Соня -- это тот пустоцвет, о котором сказано в Евангелии. Господь не принимает его жертвы и он не дает плодов..."

Во имя какой надежды погиб Лев Большаков?

...Человека человек

Послал к анчару властным взглядом.

И тот послушно в путь потек

И к утру возвратился с ядом...

Принес -- и ослабел и лег

Под сводом шалаша на лыки.

И умер бедный раб у ног

Непобедимого владыки!

V

Две книги, описывающие, как погибла надежда. Автор одной -- профессор и министр, советчик и спасатель -- Константин Соколов; автор другой -- процессор и фейерверкер бронепоезда, наводчик тяжелого орудия и мечтатель -- Даватц.

80 000 верст вокруг самого себя -- такова сущность оскорбленных воспоминаний главного "Освага".

"Я, -- говорит он в предисловии, -- решаюсь думать, что в моей книжке есть только правда, но отлично знаю, что в ней нет всей правды... Форма непринужденного повествования, в которой сами собой вылились мои воспоминания, заставила меня чаще и больше, чем мне бы хотелось, говорить о себе..." После такого кокетливого извинения -- белые профессора всегда кокетливы -- следует описание: как это было...

Называется книга Соколова "Правление генерала Деникина". Судя по словам автора, правление это состоит из поездок К. Н. Соколова по России и за границу, из его прошений об отставке (А. И. Деникин умоляет, К. Н. Соколов падает жертвой своего мягкого сердца) и из тщетных попыток многочисленных терситов оклеветать Патрокла белого движения. На фоне этих исполинских событий мелькают серые скучные точки: кто-то с кем-то ради чего-то сражается, умирают и возрождаются русские города, кончается европейская война и т. п. Словом: "Иван Иванович потолстел и играет на скрипке..." Кульминационный пункт правления генерала А. И. Деникина -- 30 сентября 1919, открытие в Ростове выставки отдела пропаганды.

К. Н. Соколов -- человек, на чьей обязанности лежало создание идеологии. Его поездки и метания не могут нас не интересовать; если они окажутся похвалой глупости, то тем хуже для нас, участников белого движения.

Часть первая -- поездка идеолога из Петрограда в Анапу. "В международном вагоне, но без электричества, воды и белья. Обратно из Анапы в Петроград в теплушке и на пароходе. Вторично из Петрограда в Анапу и на поезде (в первом классе), на лошадях и на пароходе". Так проходят немецкая оккупация и очищение Кубани: идеологу удается добраться до Екатеринодара, поездки по России окончены. Из всего незабываемого периода отмечены инженер, с которым К. Н. Соколов проводит время в спорах об ориентации, немецкие коменданты станицы Таманской, затрудняющие въезд в Анапу, и профессорский паспорт, спасающий жизнь будущего министра на Московском Вокзале, Анапской пристани и под Курском, в телячьем вагоне...

Армия генерала Деникина выходит на "широкую, московскую дорогу": поездки возобновляются. В составе миссии генерала Драгомирова (избранного представлять русское демократическое государство) К. Н. Соколов (успевший стать министром двух министерств: пропаганды и составления законов) едет в Париж. Официально для "сношений" с адмиралом Колчаком, фактически щупать почву насчет признания и нельзя ли перехватить денег.

Ехать плохо, ни в Новороссийске, ни в Константинополе никто не встречает; миссию нагружают на госпитальное, пропахшее карболкой судно, причем всем членам миссии (генералу Драгомирову, А. А. Нератову и др.) отводят каюты, а министру двух министерств приходится проветривать творимую идеологию на палубе, под кухонным тентом. Обедает, впрочем, за общим столом, в кают-кампании.