Чтение онлайн

Вдруг над головой крикнула птица. Этот хорошо знакомый мне крик, безусловно, принадлежал пролетающей перепелке. Потом где-то поблизости с той же полянки взлетела другая птица. С характерным шумом крыльев она поднялась на воздух и, повторяя свое «чак-чак-чак», быстро пронеслась совсем близко мимо меня к морю. Значит, есть пролетные перепелки. «Вот удача! – торжествовал я.– Скоро рассвет, будет охота», В этот момент низко над головой со свистом и кряканьем пролетела утиная стая, затем в небе крикнула ночная цапля и в довершение всего засвистели крупные кулики-кроншнепы. Вероятно, свыше десятка птиц, долетев до морского берега, стали описывать большие круги в поисках места для отдыха. И безмятежная ночь сразу наполнилась их печальными, чудными голосами.

Еще долго я сидел на вершине холма над морем, вслушивался в ночные крики летевших к югу пернатых и с нетерпением ждал солнца. Впервые я был свидетелем большого ночного пролета птиц на Южном берегу Крыма и был уверен, что утром здесь, на холмах, будет Неплохая охота. Но надежды мои не оправдались.

Рассвело. Взошло солнце. Держа ружье наготове, я стал обходить полянки, заросшие колючкой лощинки, мелкий дубовый кустарник. Но ни перепелов, ни другой дичи не было видно. Часа полтора, не доверяя своим глазам, бродил я с ружьем по пологим холмам, тщательно топтал кустарники в надежде найти хоть что-нибудь интересное. И представьте себе – без результата!

Когда солнце поднялось высоко и я обычным путем возвращался домой, на пыльной дороге вновь встретил тех же хохлатых жаворонков и сорокопутов-жуланов, неподвижно сидевших на сухих верхушках колючих кустарников.

Беспокойны ребячьи руки. Дома я точно установил, что, добравшись до карманных часов, они перевели стрелки и я вышел из дому не в обычное время, а еще с вечера и просидел в ожидании рассвета большую часть ночи.

Бедны кормами выжженные солнцем холмы Южного побережья Крыма. Пролетные птицы не задерживаются здесь при безветренной и ясной погоде. Они делают вынужденные остановки лишь в тех случаях, когда шумит беспокойное море, когда сильный ветер мешает пернатым странникам пересекать широкий морской простор.

Однажды в солнечный ноябрьский день, возвратившись с охоты, я застал Михаила за делом. Засучив до локтей рукава и вооружившись большим ножом, он сосредоточенно снимал шкуру с крупного барсука.

– Эх, Михаил, Михаил! – покачал я головой.– Опять ты полезного зверя зря погубил.

– Как это зря? – выпрямился и покраснел Михаил.– Вот ты зря всяких птиц стреляешь, которых и не едят вовсе, а я зря ничего не гублю! – вспылил он.

– А все-таки зря убил,– продолжал я.– Ведь барсучьей шкуре цена маленькая. Она уже из моды вышла, колючие воротники даже самые отчаянные модницы носить перестали, а ты продолжаешь уничтожать такого полезного зверя.

– Ничего ты понять не хочешь,– отмахнулся от меня Михаил с досадой и опять взялся за работу.– Шкуре, это верно, цена грош,– после долгой паузы, видимо несколько успокоившись, продолжал он.– Зато сало, то есть жир барсучий, почитай, лучше медвежьего, а ты все «зря» да «зря»,– вновь горячась, передразнил он меня.– Знаешь ли ты, что жир барсука от всяких болезней помогает? Живот у человека больной – барсучий жир пьет, чахоткой заболеет – опять жир пьет, ногу кто косой порежет – перво-наперво жиром заливает. Вот тебе и зря! Недаром в любой аптеке жир принимают, сколько хочешь возьмут и дорого заплатят. А вот отнеси своих птиц – тебя туда с ними не пустят. И сапоги мазать – лучше не надо,– несколько помолчав, продолжал Михаил.– Как жиром их пропитаешь, они мягкие станут и воду не пропускают.

Этот разговор происходил в деревеньке горной Армении, во дворе моего давнишнего приятеля, старого охотника Михаила Ивановича Чичова. Этой осенью я прожил у Михаила около месяца. Работа моя подходила к концу, пора было подумать о возвращении в Москву. Чтобы закончить исследования, оставалось сходить в соседнее ущелье Понзор, где в изобилии водились закавказские белки. Мы с Михаилом собирались туда со дня на день, но эта экскурсия все откладывалась.

– Ну что же, Евгений, завтра в Понзор пойдем что ли? – наконец как-то за ужином спросил меня Михаил.– Денька два по лесу побродим и назад вернемся, а потом ты и в Москву поедешь.

Закончив ужин, мы уселись набивать патроны. Копаясь в сундуке с боеприпасами в поисках куда-то запропастившейся коробки с порохом, Михаил случайно наткнулся на пузырек с желтоватой жидкостью.

– Возьми-ка,– подал он его мне.– Это барсучий жир. Я его давно для тебя берегу, а вот отдать забываю. Если чем заболеешь, попьешь его – вспомни мое слово, добром старика помянешь.

Я взял бутылочку. На что она мне? Чувствовал я себя превосходно, да и в будущем болеть не хотел. Ну зачем мне эта бутылочка с барсучим жиром? Но и старика обижать не хотелось, и я решил использовать жир для другой цели. Густо смазал им свои охотничьи сапоги, а остатком пропитал кожаную сумочку, в которой носил инструменты для препарирования шкурок с добытых птиц: ножницы, пинцет и скальпель.

На другой день мы с Михаилом отправились в ущелье Понзор и провели там более суток. К вечеру третьего дня, когда солнце стало склоняться к западу, бросая длинные тени, мы с Михаилом решили кратчайшим путем направиться в Воскресеновку. Для этого нужно было подняться высоко в гору, перевалить через хребет, где в это время местами уже лежал снег, и спуститься в соседнюю долину. Усталые после долгой горной охоты, мы часто останавливались, отдыхали. Наконец пересекли широколистные леса и достигли березняков в субальпийской зоне.

До перевала уже близко. Едва переводя дух, смотрю на вершины противоположной горной цепи. Еще полчаса трудного подъема, а дальше легкий спуск по тропинке до самой деревни. «Трудная дорога почти вся позади»,-думаю я. Окидываю взором ущелье – там, внизу, море желтой и багровой осенней листвы крупного широколиственного леса. Вдруг целая стая кавказских тетеревов с шумом и свистом вырывается из соседних зарослей шиповника и летит в сторону. Почти одновременно звучат два частых выстрела, и черный петушок, неуверенно ковыльнув в воздухе, падает на землю. Птица убита замечательно чисто – нигде ни кровинки, и я решаю, не откладывая, снять с нее шкуру, удобно усевшись на крутом склоне у большого плоского камня, достаю сумочку с инструментами и не спеша снимаю шкурку с птицы.

Потом мы опять поднимаемся в гору. Медленно тянется этот последний тяжелый подъем. Но вот и зубчатая вершина перевала. Прямо в лицо бьют лучи вечернего солнца, внизу, прихотливо извиваясь по ущелью, тянется шоссейная дорога, да далеко влево сквозь дымку едва маячит Воскресеновка. Мы с Михаилом выбираем хорошо пробитую скотом тропинку и начинаем быстро спускаться все ниже и ниже. Это легко и приятно после часов подъема в горы. Скоро и шоссейная дорога, а там недалеко и до дому. Однако мой удачный выстрел по крупному серому сорокопуту несколько задерживает нас. С этой интересной для меня птицы я тоже решил сразу снять шкурку. Но где же сумочка с инструментами? Неужели я оставил ее за перевалом?

Мне было бесконечно жаль сумочку. Много лет я пользовался ею во время поездок и привык к каждому инструменту. Было обидно оставлять ее в горах Армении. Но я, утомленный тяжелым переходом, находился в Караклисском ущелье, а сумочка лежала по ту сторону перевала – в ущелье Понзор. Вспомнив тяжелый путь, я с досадой махнул рукой и стал нагонять ушедшего вперед Михаила. Сошью новую и подберу новые инструменты в Москве. Хорошо хоть, что исчезновение сумочки почти совпало с окончанием моей работы и отъездом в Москву.