Чтение онлайн

В шлемофонах эти слова прозвучали истошно. От головы до ног проскочила электрическая искра, как будто это меня убило, а не Серафима. Ноги мои стали как налитые свинцом. Что-то подступило к горлу, и страшно колючий комок остановил дыхание. Сразу стало тяжело дышать, я невольно потянулся рукой к воротничку гимнастерки и машинально рванул, отрывая вместе с пуговицами. Перед глазами наплывала пелена, это сами по себе текли слезы. Сознание того, что Серафима не стало, приходило не сразу, а медленно. Никак не верилось, а вернее, не хотелось верить, что смерть унесла самого близкого и дорогого для нас человека.

«Ты что, в своем уме?» – закричал я на Ивана. А зачем было кричать, и без того было видно, что человек уже умирает.

Пули шлепались о броню, напоминая нам о том, что бой еще не окончен. Но командир был еще жив, хотя в сознание не приходил. Иван держал его на своих коленях, одной рукой придерживал, чтобы он не сползал на днище, а другой старался забинтовать голову. Пуля попала в левую часть головы, выше уха. Точно установить, где рана и ее характер, не представлялось возможным, так как я продолжал ведение огня. Из боя выходить мы не имели права. Сам заряжал себе и сам командовал, сам же и корректировал результаты огня. Когда я увидел, что Иван стал накладывать повязку командиру на голову, я понял, что есть какая-то маленькая частица надежды на его спасение. А может, выживет? Надо немедленно отправить в медсанбат. Но из боя не выйдешь.

Когда заряжающий перевязанного Серафима уложил на днище, я крикнул ему, чтобы он переключился на внешнюю связь. Надо доложить командиру батареи о случившемся. Ответ командира был четким: «Из боя не выходить, продолжать удерживать занимаемый рубеж, но найти способ отправить командира с санитарами».

Сменив позицию, я послал Ивана уточнить, нет ли где поблизости санитаров. Он, как кошка, выпрыгнул в темноту и вскоре пришел с двумя бойцами, один из них был санитаром.

Осторожно вытащив Серафима из машины, уложили на плащ-палатку. Командир был еще жив, его грудь вздымалась и опускалась, как будто он хотел побольше захватить воздуха. Пришедшие с Иваном бойцы понесли его к санитарной повозке, которая была совсем недалеко за бугром. Иван окрикнул их и махнул, чтобы остановились. Подбежав к командиру, достал у Серафима из-за отворота куртки карту и принес мне. В кармане брюк нашел часы, которые были штатным имуществом боевой машины. Посмотрел, сколько времени, и протянул мне, сказав при этом: «Держи, командир!» Я глянул на циферблат, было два часа ночи. Ребята, пришедшие с Иваном, торопили: «Давай-давай быстрее, а то там есть такие, которым каждая минута дорога».

Я в последний раз глянул на Серафима Яковлевича, подумав: может, выживет командир?

Я тогда не знал, что выжить ему было не суждено. По дороге в медсанбат он скончался. Тяжела была утрата для нашего экипажа. Мы любили его как отца, как самого близкого и дорогого нам человека.

В машине стало сразу пусто и неуютно. Не стало с нами человека, который заполнял собою всю нашу боевую машину, он был в каждом из нас. С ним мы чувствовали себя уверенно и знали, что в трудную, решающую минуту он всегда найдет правильное решение. Кто был сам в таком положении, тот знает, что это такое, какое горькое чувство переживает экипаж. Осиротели – это не то слово, это нечто большее. Не стало учителя и наставника, а это значит, что надо самим принимать решения, находить правильные пути.

Вот когда я оценил его за то, что он постоянно заставлял нас мыслить и решать задачи. Он советовался, анализировал вслух и вносил коррективы именно для того, чтобы в трудную минуту мы смогли заменить его. Нового командира дадут не скоро, да и дадут ли? Свободных офицеров нет, а пополнения ждать неоткуда.

Значит, правильно поступал Серафим, заставляя думать за командира. Он предвидел это и знал, что самостоятельное мышление в бою необходимо, иначе победить нельзя.

Вдруг я услышал в шлемофон, как вызывали нашу машину. Настойчиво повторялся вызов: «Клен. Клен, я Клен-2. Почему молчите?»

Тут до меня дошло, что это позывные самоходки старшего лейтенанта Тимакова, а ведь нам показалось, что в стороне тимаковской машины пылало пламя. Мы подумали, что у них что-то стряслось. Какое счастье, что все благополучно. Я перелез на командирское место и переключился на передачу. Не успел я ответить и переключить на прием, как услышал радостный ответ, голос Тимакова я узнал сразу.

«Что у вас?» – спросил у меня Тимаков. Я коротко доложил о случившемся. О том, что командир отправлен в медсанбат и он теперь командир взвода. «Вас понял», – ответил он и приказал откатиться за высоту, метров пятьдесят в тыл. Мы посоветовались с механиком, который был теперь самым старшим по возрасту. Выбрали удобный момент, когда трассы над нашими головами не летели, и начали откатываться. Для того чтобы умело отойти, надо не меньше сметки и сноровки, чем продвинуться вперед. Немцы, кроме того что постоянно держали под пулеметным огнем нашу высоту, еще и обильно обстреливали минометами. Правда, там, где мы остановились, разрывов не было, а вот куда предстояло откатить, там то и дело шлепались мины. Поэтому мы решили немного переждать.

Слева был березняк, и, присмотревшись повнимательней, я пришел к выводу, что наибольшее число мин падает именно туда. Видимо, немцы решили, что там больше всего и сосредоточилось наших бойцов. Но, как потом я убедился, в березняке никого не было. Так что они долбили практически пустое место. Наконец нам удалось выбрать паузу, мы развернулись и сделали «прыжок» метров сто и остановились за холмом.

Снова развернулись и подтянулись к гребню высотки из-за обратных скатов. Здесь дорога делала изгиб, и мы оказались здесь раньше всех. Эта дорога выходила к тому шоссе, с которого нас сбили немцы. Рядом с нами оказалось несколько бойцов, которые здесь соорудили себе небольшие окопы и пристроили ручной пулемет на бруствер.

Время было уже к утру, бой несколько утих. Овладев шоссе, немцы дальше не смогли продвинуться, да, видимо, и не решались, потому что своим огнем и постоянным маневром самоходки мы вводили их в ложное представление о наличии у нас огневых средств. Это, конечно, повлияло на принятие решения немцами – лезть дальше или нет? Танки, которые якобы где-то там у них шумели, так и не появились. На участке, куда ушел с остальными самоходками Приходько, их тоже не появилось. Но это еще не говорило о том, что их нет. Возможно, они где-то затаились на случай, если вдруг мы снова попытаемся их вышибить. Вот тогда они и скажут свое слово, – а может, у них горючего нет или еще какая другая причина. Рассуждать, взвешивать, обдумывать и находить правильное решение – вот перед такой задачей мы теперь стояли.

Время шло к утру. После того как я доложил Тимакову о том, что выполнил его приказ, то есть отошел, он пришел к самоходке сам, а с ним командир пехотного взвода. Командир роты был ранен, и он принял командование ротой. Они с Тимаковым решили обойти наши позиции и своими глазами увидеть, где и как закрепились бойцы, уточнить позиции наших машин. Офицер подал мне руку, назвал свою фамилию, но я не расслышал. Мало того что у меня звенело в ушах, но еще был надет шлемофон, а снять его я не догадался. Переспросить было неудобно, и я подумал, что в следующий раз узнаю.

Поскольку я был наводчиком, то я теперь становился командиром самоходки, и Тимаков позвал меня, чтобы я совместно с ним осмотрел прилегающую к самоходке местность и кто мои соседи из пехоты. Одновременно он хотел уточнить нашу задачу на местности, пока не рассвело и немцы не вели интенсивного огня.

Он осмотрел впереди лежащую местность, насколько это позволяла нам ночная видимость, потом прошел несколько метров вперед, встал на пень, стараясь увидеть больше, но, видимо поняв, что большего ему не добиться, вернулся к машине и сказал, что место мы выбрали не совсем удачное, потому что с этой точки не видно правой окраины поселка.

Я постарался ему объяснить, что, мол, мне и не надо туда пока смотреть, потому что он сам там со своей машиной. А когда пройдем вперед, метров на двести, расширится и сектор наблюдения, а пока достаточно и этого сектора. Подумав что-то, он согласился с моими доводами. Потом приказал до утра, если все будет спокойно, никуда не перемещаться. Расспросил, как погиб командир машины, и велел мне написать донесение об этом. Донесений я никогда не писал и переспросил, как это сделать. Тут же при нем я написал и передал ему в руки ту бумажку. А сам подумал: «Почему он спросил: погиб?» Ведь, когда мы его отправляли, он еще был жив. Но возражать не стал. Он достал из-за пазухи фляжку, отвернул пробку, сделал два глотка и передал мне ее, добавив при этом: «За Серафима, пусть память о нем останется в наших сердцах. Мировой был мужик, отличный офицер».