Чтение онлайн

9-го числа караван вновь двинулся в путь, и на следующий день, также по льду, мы переправились через Кувандарью недалеко от того места, где находится могила св. Ис-Бергена. Говорят, что уровень Кувандарьи с каждым годом довольно значительно падает. Это происходит, по-видимому, из-за множества песка, приносимого Сырдарьей и забивающего русло Кувандарьи. 14-го числа мы пересекли высохшее русло Яныдарьи недалеко от каких-то развалин у колодцев Серти-Там. В то время как мы выходили из рощи саксаула, покрывающего берега Яныдарьи, внезапно наш караван охватил панический ужас. Дело в том, что несколько киргизов из нашего каравана задержались у колодцев Серти-Там, где мы останавливались ненадолго, чтобы попоить лошадей. И вот один из этих киргизов, догоняя нас, на всем скаку кричал, чтобы мы остановились. Он был так перепуган, что ему стоило большого труда объяснить нам более или менее вразумительно, что множество хивинских и коканских всадников выходит из рощи, где они до того скрывались, что они застигли его и его товарищей у колодцев и что они наверняка нападут на караван. Его же они отправили, чтобы передать от их имени караван-баши бухарцу Нияз-Мухаммеду и старому киргизу Кульбаю, одному из наших проводников, требование явиться к ним на переговоры. Весь караван, напуганный, замер. В это же время разгорелся довольно-таки острый спор между теми, кого вызывали к себе хивинцы, и остальными бухарцами. Последние пытались доказать караван-баши и проводнику-киргизу, что те должны подчиниться и поехать на переговоры к хивинцам. Двое же несчастных, бледные от страха, уверяли, что благоразумнее (и это к тому же является их долгом) не покидать караван, а ждать, что будет дальше. Вскоре же мы узнали от остальных киргизов, догнавших нас, что хивинские отряды, так сильно всех напугавшие, оказались на самом деле всего лишь тридцатью всадниками [29] , составлявшими свиту Ходжи Нияз-бека, хивинского посланника, возвращавшегося вместе с коканским посланником из Кокана. У них кончилось продовольствие, и они хотели попросить у нашего караван-баши несколько баранов. Я не могу удержаться от смеха, вспоминая, как человек восемь бухарцев, увешанных своими ружьями и пистолетами, собрались вокруг меня и просили, чтобы я отдал им свое оружие, на которое они, может быть, полагались больше, чем на собственное.

От Яныдарьи мы продвигались какое-то время по большой дороге, известной под названием Саурунбай-Гюли. Говорят, в старину она доводила до Бухары. Позади нас остались горы Зингур-Тюбе и Иргиз-Тюбе, откуда на востоке можно было видеть Беш-Тюбе, у которой в 1824 г. шедший в Бухару в сопровождении русского отряда караван подвергся нападению хивинцев. 19-го числа мы разбили лагерь на Буканской равнине. На юго-западе от нас вздымались покрытые снегом Буканские горы. Мы перешли их на следующий день в месте, называемом Буккали. Эти горы получили свое название по имени знаменитого Букан-батыра — он провел в них свою жизнь, никуда не выходя оттуда. Киргизы с удовольствием рассказывали мне некоторые удивительные истории про этого знаменитого киргиза, а также и про его дочь, не походившую, кстати, на своего славного отца ни силой, ни храбростью. Они обратили мое внимание на изображения людей, повозок и лошадей, высеченных на скалах во многих местах. Киргизы сказали мне, что это произведения дочери Букан-батыра. В Буканском. ущелье есть множество источников с водою очень чистой и довольно приятной на вкус, хотя и слегка солоноватой. Недалеко отсюда, поблизости от могилы св. Ильдара Аулия, находится источник с очень приятной пресной водой. Он окружен шестью огромными тутовыми деревьями. Это были первые деревья, увиденные мною со времени отъезда из России. Переход через Буккали намного более труден, чем переход через Букан. В 20 верстах на восток находятся колодцы Букан-кудук. Они были засыпаны хивинцами четыре года назад. Я проезжал их на обратном пути. Караваны пополняют теперь свои запасы воды в четырех верстах отсюда у источника Джингюли-булак.

Именно в этих Буканских горах доктор Хонигбергер обнаружил на обратном пути растение, которое он считал подлинным сассапарелем [30] .

Мы узнали, что подвластные коканскому хану киргизы из рода жапас совершили в последнее время множество грабежей и разорили несколько аулов в Буканских горах. Эти тревожные слухи вынудили наш караван выбрать дорогу более трудную и длинную, но зато менее опасную. С поспешностью мы пересекли Буканские горы и равнину Тюбелик, где наш проводник Альмат обогнал нас и поехал вперед, чтобы предупредить кушбеги о предстоящем прибытии каравана. Мы шли через Яман-Кызылкумы, гористую местность Со-Сыр-Кара и не считали себя в безопасности, пока не достигли теплого источника, протекающего недалеко от могилы св. Кара-Ата. Мы несколько раз погрузились в священную воду этого источника, чтобы совершить омовение и очиститься, прежде чем ступить на святую, благословенную землю Бухары. Перед могилой, находящейся посреди небольшой тутовой рощицы, посаженной святым Кара-Ата, мы совершили молитву. Я оставался на коленях немного дольше, чем мои спутники, что, естественно, вызвало у них недоуменные вопросы, как я и мог ожидать заранее. И. я ответил, что имею счастье молиться здесь впервые. Я решил, что если выдаю себя за мусульманина, то должен быть и таким же лицемерным, как бухарцы. Это напомнило следующий случай — некий бухарский купец, далекий от того, чтобы строго следовать всем предписаниям своей религии (и он был отнюдь не одинок в том), когда ему нужно было уходить из дома в часы молитвы, старательно смачивал свою бороду, так что все встречные на улице думали, что он только что закончил молитву и совершил омовение.

Пески Баткуккумы (пески, в которых увязают), или Яман-Кызылкумы («плохие» красные пески) получили от киргизов свое название Яман, «плохой», потому что считается, будто здесь совсем нет воды и даже ни единого стебелька травы. Однако на обратном пути в Оренбург мы видели здесь, почти повсюду, немного травы. Это произошло оттого, что снега нынешней весной растаяли гораздо позже, чем в прошлые годы, и до конца мая лили обильные и частые дожди. И каково же было удивление купцов нашего каравана, когда мы нашли здесь повсюду траву. Я не могу забыть простодушия некоторых киргизов, относивших эту милость всевышнего моему присутствию в караване. И вот почему: за два дня до прихода в Яман-Кызылкумы мы говорили об этих песках с некоторыми бухарцами. «Мы счастливо сможем перейти Яман-Кызылкумы, — сказал один из них, бывший муллой, — только если это будет угодно богу!» «Как вы, мулла, — сказал я, прикинувшись удивленным его словам, — можете еще сомневаться в этом? Бог, способный среди голых скал выбить воду, может заставить расти и траву в этих бесплодных песках. Вы должны верить в это». Мулла вынужден был признать, что он неправильно выразил свою мысль. Но через два дня после этого разговора мы вошли в Яман-Кызылкумы, где повсюду нашли траву. И все сразу вспомнили мой ответ мулле. «Смотрите на нашего эльчи-бека [31] , — говорили киргизы. — Вот мулла, который всегда верит в милость бога и никогда не сомневается в его всемогуществе».

Мы пересекли гору Кызылкак-Таг, оставив справа от нас большой пруд (Как), называемый из-за цвета почвы в этой местности Кызылкак. Далее мы подъехали к источникам Агатма и отсюда к колодцам Назарбай, расположенным в 15 верстах от колодцев Хатун-кудук и верстах в 30 или 32 от Кагатама. Когда мы прибыли в Назарбай, из Бухары ко мне приехал гонец, чтобы сообщить, что кушбеги, узнав, что я прибываю с этим караваном, пожелал скорее меня видеть. Он не мог сам выехать из Бухары, откуда в ближайшие дни должен был провожать хана, и поэтому просил меня, чтобы я обогнал караван и скорее приезжал к нему. Я выехал ночью в сопровождении одного из моих слуг-киргизов и на следующий день, 24 декабря, после полудня въехал в Бухару. За несколько часов я преодолел расстояние в 90 верст. Дорога была грязной и скользкой, местами вода доходила до груди лошади. На всем пути от Кагатама до Бухары мне встречались лишь бедные, убогие деревни с улицами, затопленными черной грязью, из которой лошади наши с трудом могли выбраться, с садами, окруженными как изгородями, так и канавами, полными стоячей зловонной воды. Я въехал в Бухару через ворота Имам. Мой проводник вел меня узкими, кривыми и полными грязи улицами. Мы добрались До стен Арка, дворца, где находится резиденция хана, и въехали в довольно просторный двор, посреди которого на двух кольях висели два красивых туркменских ковра. Встретил меня мирахур [32] Муса Кули (начальник конюшни).

Он провел меня в другой, менее обширный двор, а оттуда в маленькую и довольно грязную комнату, где я увидел двух неряшливо одетых людей, сидящих на корточках возле сандала (жаровни) [33] . Когда я вошел, они тут же встали. Я сел на плохой ковер возле сандала, совершил короткую молитву, после чего мы некоторое время молчали. В углу комнаты два сокола били крыльями и метались на шесте, на котором сидели, привязанные за правую лапу легкими железными цепочками. Муса Кули оставался во дворе, разговаривая с моим проводником. Он вскоре вошел и спросил у меня, как лучше представить меня кушбеги. «Скажите кушбеги, — ответил я, — что я послан к нему его превосходительством военным губернатором Оренбурга с поручением передать лично ему письмо и подарки от его превосходительства». Муса Кули тотчас вышел, снова оставив меня наедине с моими двумя узбеками, все так же сидящими молча. Этот Муса Кули, перс по происхождению, был рабом кушбеги и ведал его конюшнями. Менее чем через четверть часа он дал мне лошадь и проводил до другого дома, недалеко от дворца. В доме этом, принадлежавшем одному узбеку, родственнику кушбеги [34] , последний определил мне квартировать. Я вошел в комнату на первом этаже. Единственным украшением ее служил жалкий ковер. Эта холодная, сырая, тесиая, грязная и темная комната произвела на меня самое унылое впечатление. Сердце непроизвольно сжималось при мысли о том, что она и должна стать моим жилищем. Мне подали чай. И в это же самое время вошел мой первый гость. После обычного «Хош! («Добро пожаловать!») он спросил от имени кушбеги, верно ли, что я послан его превосходительством господином военным губернатором Оренбурга и кому предназначено привезенное мною письмо — кушбеги или же эмиру-хазрету (хану). «Кушбеги, — добавил он, — беспокоится, что может быть он что-нибудь неправильно понял». Тогда я повторил ему то, что уже говорил мирахуру и, кроме того, просил моего гостя сказать кушбеги, что подарки, которые я должен передать ему, остались в караване, а караван я обогнал, желая побыстрее предстать перед его особой согласно изъявленному им желанию, и что я просил, чтобы эти подарки были доставлены как можно скорее вместе с моими вещами. Гадигар-бек (так звали моего гостя), казалось, был удивлен и ответил, что передаст мои слова кушбеги. Я уже имел честь изложить в своем первом отчете причины, по каким кушбеги мог подумать, что я был послан с миссией прямо к хану, а также причины, из-за которых у кушбеги возникли сильные опасения и подозрения, столь осложнившие мое положение. На следующий день Гадигар-бек пришел ко мне вместе с другим человеком, которому кушбеги поручил взять у меня предназначенное ему письмо. Я подумал; что если не воспользуюсь случаем увидеть кушбеги и поговорить с ним, то, быть может, подобная возможность еще долго не представится. Я надеялся, что проявив твердость, смогу преодолеть все мелкие политические хитрости бухарцев. Поэтому я ответил, что вероятно плохо объяснил накануне и сейчас должен повторить, что получил приказание передать письмо лично кушбеги и могу подождать, пока он соблаговолит принять меня. Посланец кушбеги вышел и вернувшись десять минут спустя, объявил, что его превосходительство (так в тексте. — Сост.) ожидает меня. В сопровождении Гадигар-бека я тотчас же отправился во дворец. Мы прошли по большой лестнице, которая вела внутрь дворца. Сойдя с лестницы, я вошел в небольшую комнату, где увидел кушбеги, одного, сидящего возле окна, выходившего на площадь Регистан [35] . Гадигар-бек остановился в дверях. Я передал кушбеги письмо. Он положил его рядом с собой и предложил мне сесть. После обыкновенной молитвы он спросил меня о здоровье его величества государя императора и его превосходительства господина военного губернатора Оренбурга. «Мне сказали, что вы мусульманин», — прибавил он, пристально глядя на меня. «Аль-хам-ду-ль-иллах (слава богу)», — ответил я, произнеся таким образом тот единственный ответ, какой может дать мусульманин на подобный вопрос. «Я знаю, — сказал он, — что вы недавно находитесь на службе в России, приехав издалека. Человек не может и шагу ступить без воли божьей». Похоже было, что его занимала и преследовала одна мысль, не дававшая ему покоя. Все обнаруживало в нем с трудом скрываемое волнение; как он переводил свой беспокойный и внимательный взгляд с меня на письмо, которое он, выдавая нетерпение, то брал в руки, то клал на место; его молчание… Казалось, он хотел, чтобы письмо вскрыл я, но его самолюбие противилось, и он не мог на это решиться. «Когда вы уезжаете?» — спросил он после довольно-таки длительного молчания, начинавшего смущать меня более, нежели его вопросы. Но этот вопрос, поставленный столь неожиданно, говорил о том, насколько он взволнован, и давал понять, что у него подозрительный характер. Мне следовало остерегаться тех поступков, которые бы могли ухудшить и без того плохое его настроение, и надо было с достоинством рассеять подозрения, какие он имел на мой счет. Поэтому я решил дать ему понять, что хочу провести в Бухаре несколько месяцев. Я знал, что ни один караван не отправится отсюда ранее конца января. «Я нахожусь в распоряжении его превосходительства господина военного губернатора Оренбурга, — ответил я, — и обязан передать ему ваш ответ на переданное вам письмо. Я отправлюсь тогда, когда вы пожелаете, и таким образом, каким вы сочтете нужным. Но его превосходительству господину военному губернатору Оренбурга будет приятно поскорее получить известие о добром здравии эмира-хазрета и вашего превосходительства». Мой ответ, казалось был ему приятен и немного его успокоил. До сих пор наша бе-седа шла на узбекском. Но он повернулся к Гадигар-беку и по-персидски сказал ему, что отправит меня обратно с караваном отбывающим в Россию после священного месяца Рамазана (в конце января). Затем он спросил у него, по-персидски же, знаю ли я персидский. «Наверное, — ответил Гадигар-бек, — раз он знает арабский, на котором он с нами говорил». «Да, конечно он же мулла», — сказал тогда кушбеги. Потом он начал рассказывать о дружеских отношениях, какие всегда существовали между Россией и Бухарой. «Во времена Ак-Падши (императрицы Елизаветы) наша торговля с Россией процветала, и многочисленные наши караваны шли в Россию с разнообразными товарами. И при том они платили весьма умеренную пошлину. Но сейчас времена во многом изменились. И бог знает, что еще будет дальше. Но, — он вдруг прервался, увидев слугу, вошедшего с поспешностью во двор, — вы должно быть очень устали, совершив столь длительное путешествие, и особенно после вчерашней быстрой скачки. Так что отдохните. Бог даст, мы еще увидимся». Я испросил позволения удалиться и вместе с Гадигар-беком возвратился домой. Позже Гадигар-бек рассказал мне, почему наша беседа столь внезапно прервалась. Дело в том, что пришел слуга и сообщил о въезде в город хана, и кушбеги обязан был встретить своего повелителя у ворот дворца, у подножия большой лестницы. Когда бухарский хан находится в своей резиденции, во дворце Арк, его визирь (кушбеги) должен находиться подле него и не может ни под каким предлогом никуда отлучаться, даже на короткое время. Когда же кушбеги устраивает для хана пир в одном из своих домов в городе, не он, а один из его сыновей всегда находится рядом с ханом и оказывает ему все необходимые знаки внимания.

Подарки, предназначенные кушбеги, мне привезли вечером, и на следующий день я понес их ему. Как и в прошлый раз меня сопровождал Гадигар-бек. Я вошел в большую комнату, где был встречен Мирзой Закария, доверенным человеком кушбеги. Двое слуг стояли в дверях. Вдоль одной из стен были положены узкие ковры, на них, как я догадался, и следовало положить подарки. Принесли большой сундук, где лежали подарки, и его уже хотели открыть, когда в комнату поспешно вошел человек, являвшийся, как я позднее узнал, одним из ханских телохранителей, и хриплым голосом что-то сказал поднявшемуся сразу со своего места Мирзе Закария. Все, казалось, были ошеломлены. Сундук унесли, ковер убрали, и несколько минут спустя меня пригласили пройти к кушбеги. Хан узнал, что во дворец доставлены подарки и приказал, чтобы они были немедленно принесены к нему.

Я застал кушбеги, окруженного несколькими людьми, сидящим перед сандалом. Мы приветствовали друг друга. «Аббас-Мирза умер в Мешхеде», — сказал он, пристально глядя на меня. «Все мы принадлежим господу, — отвечал я спокойно, — и все мы рано или поздно к нему возвращаемся». Позже я узнал, почему он так внезапно сообщил мне весть о смерти Аббаса-Мирзы. Ему уже было известно, что я получил от своего начальства приказ собрать сведения о военных действиях Аббаса-Мирзы в Хорасане, куда я также должен был отправиться и, если представится возможность, встретиться с самим Аббасом-Мирзой. Кушбеги стал спрашивать меня о количестве находящихся в России войск и прежде всего — о войсках, расположенных в Оренбурге. В комнату вошел бекбаши мухараджи (командир ханской гвардии), богато одетый, с большим кинжалом за поясом, и передал кушбеги сложенное по-европейски письмо — то самое (я узнал его), которое привез я. Накануне кушбеги передал письмо, вероятно и не распечатывая, хану. Казалось, он только сейчас, впервые, увидел его и обратил на него внимание. Несколько минут спустя некий поляк, раб и оружейный мастер кушбеги, принес в комнату капсюльное ружье— один из подарков, предназначенных кушбеги. «Хан просил меня узнать, каким образом надо стрелять из этого ружья. Ведь у него нет ни кремня, ни полки для пороха. Некоторые бухарские купцы четыре или пять лет назад тоже привозили капсюльные пистолеты. Но они, кажется, были похищены». (Если эти пистолеты попали в руки кушбеги или таможенников, то уж те, конечно, знают, как их можно припрятать). Кушбеги живо схватил ружье. Сначала он со вниманием рассматривал его, а потом, смеясь, сказал своему оружейнику: «Да!.. Займись им, тебе наверное никогда не приходилось держать подобное оружие». «Это разновидность фитильного ружья», — ответил, нисколько не смущаясь, оружейник. Поляк этот после многих лет службы у кушбеги довольно свободно говорил по-узбекски и по-персидски. Как и остальные невольники в Бухарии, он должен был все дни работать на своего господина, зачастую оставлявшего его даже без хлеба. Когда я дал необходимые пояснения, кушбеги попросил меня показать ему, как пользоваться капсюлем и хотел, чтобы я испробовал один. Я предупредил, что порох, вспыхивая, производит довольно сильный грохот. «Все равно, — сказал кушбеги, — ведь мы находимся у себя дома». Опыт был повторен несколько раз к огромному удовольствию зрителей. Кушбеги доставил себе удовольствие лично комментировать мои Действия всем, кто пришел к нему, привлеченный шумом. «Ты хорошо понял все? — сказал он в конце концов оружейнику. — Отнеси ружье к эмиру-хазрету, но предупреди его, чтобы он был поосторожнее. Тамаша бе кюнед — пусть позабавится!». Невольник ушел. Кушбеги снова сделался угрюмым и задумчивым, молчали и все присутствующие. Через несколько минут я испросил позволения удалиться и вышел от него, не надеясь вновь увидеть его вскоре, ибо он отпустил меня, не попрощавшись и не сказав, что мы увидимся снова. Но немногим более чем через две недели кушбеги опять пригласил меня к себе.

Я постоянно был окружен людьми, шпионившими за мною и следившими за каждым моим шагом. Узбеки были даже настолько неделикатны, что хотели, чтобы мой слуга на ночь ложился в моей комнате. Но я решительно был против, и в этом отношении меня оставили в покое.

Погода была все время очень плохой. Снег и дождь шли почти беспрерывно. Черная жидкая грязь покрывала все улицы и площади. Лошади и повозки буквально плыли в этих разлившихся озерах грязи. Бедные прохожие с трудом передвигались вдоль домов, цепляясь за стены, забегая словно в убежище в лавки и в открытые двери домов, перепрыгивая на какой-нибудь камушек или кусочек доски, чтобы не свалиться в лужу. Ссоры всадников и прохожих, взаимно и очень щедро обливающих друг друга как грязью, так и бранью… Это было уже довольно давно, чтобы припомнить в подробностях всю эту прелесть, эту полную неги и веселья Бухару, чье описание я встретил недавно в одной английской книжке. Время для прогулок было неподходящее, и я оставался дома. Я узнал, что караван, с которым кушбеги хотел отправить меня, будет готов не ранее конца февраля. У меня было еще много времени, и я попытался получше узнать нрав моего хозяина [36] и добиться его доверия. Каждый день он виделся с кушбеги, наверно, рассказывая ему обо всем, что я делал и говорил.

Гадигар-бек — человек лет сорока, грубый и невежественный. Крайне преисполнен самолюбия и презрения к бухарцам-таджикам; высокомерен оттого, что находится в родственных отношениях с кушбеги, женатым на его сестре, и оттого, что легко сумел добиться успеха, проделав однажды на таможне какую-то выгодную для кушбеги махинацию. Он был необыкновенный чревоугодник и скупец. Например, никогда почти не пил чаю у себя дома, а уж тем более с сахаром. «Мое здоровье, — говорил он, — не позволяет мне часто пить чай». Но в гостях он никогда не выпивал меньше пяти-шести чашек сразу, что делал к тому же раза по два-три в день. Но особенно Гадигар-бек не мог скрыть своей ненависти к одному бухарцу-таджику — Мирзе Закария. Когда-то тот был рядовым бедным торговцем. Но благодаря своей наглости и услужливости, совершив множество подлостей, смог войти в доверие к кушбеги, добиться его милости и получить место начальника таможен — уже это было немалой удачей. Хотя Мирза Закария не имел чина (ибо таджик почти никогда не может его получить), он тем не менее пользовался определенными милостями при дворе. Как советник кушбеги и его доверенное лицо, он принимал участие в политических делах и даже несколько раз получал аудиенцию у хана. Равным образом Мирзу Закария ненавидели и многие другие вельможи-узбеки. Но они все-таки боялись его и старались ему угодить. Таким человеком был Мирза Закария. Быть может у меня еще будет случай рассказать о нем в дальнейшем.

Гадигар-бек занимался торговлей, имел приказчиков, обязанные доставлять его товары в различные уголки России и Туркестана. Он следовал примеру тех узбеков, не очень богатых, которые, утром съездив на поклон к хану, возвращаются в свои караван-сараи и не занимаются ничем, кроме своих тканей и своего хлопка. Мой хозяин тщательнейшим образом исполнял все религиозные обряды. Мы вместе совершали молитвы, затем беседовали о его делах. Его визиты ко мне становились день ото дня все более частыми. Однажды вечером он сообщил, что кушбеги, возможно, пошлет со мной посланника в Россию. Я почувствовал, что он желает быть этим посланником, надеясь в таком случае провезти в Россию беспошлинно несколько шалей. Я польстил ему, сказав, что мне доставит удовольствие выполнить ту же роль для него в России, какую он выполнил для меня в Бухаре. В результате я внушил ему еще большее доверие к себе, а в довершение всего несколько сделанных мною подарков окончательно расположили его ко мне. В итоге за мною меньше следили, лучше ухаживали, и я всегда находился в курсе происходящего в городе и при дворе. Как-то Гадигар-бек дал мне понять, что являясь гостем кушбеги, я не могу искать новых знакомств в Бухаре, не обидев его. Я поблагодарил его за предупреждение. Ниже я расскажу Вашему превосходительству об однюм очень интересном знакомстве — с главой духовенства, шейх-уль-исламом ишаном [37] Султан-ханом.