Чтение онлайн

Пирушки в домах московских аристократов, сопровождавшиеся обильными возлияниями, произвели на Невилля такое действие, что дипломатические обязанности оказались оттесненными на второй план. О новых хлопотах, связанных с аудиенцией, он рассказывает вслед за подробным описанием приема у Матвеева, тем самым меняя действительный порядок событий. Невилль пишет, что, «когда цари уже три дня как вернулись с богомолья», он послал, наконец, к князю Б.А.Голицыну узнать о своих делах. «А декабря 7 числа изволили они Великие Государи из села Преображенского приттить к Москве на 1 часу ночи», — сообщает разрядная запись[72]. Следовательно, этот эпизод из «Записок о Московии» имел место после 10 декабря. Князь Борис Алексеевич сообщил Невиллю, что Посольский приказ решил дать ему аудиенцию перед Крещением. «В моей воле было остаться или уехать», — пишет Невилль. 20 декабря по новому стилю он был уже в Смоленске, где «запросто пошел приветствовать» своего знакомого воеводу окольничего Ивана Алексеевича Мусина-Пушкина. Через Кадим Невилль вернулся в Варшаву 3 января 1690 г.

Согласно старому стилю, принятому в России, это было соответственно 10 и 24 декабря 1689 г.

В результате поисков в Архиве Министерства иностранных дел Франции в нашем распоряжении оказалось донесение маркиза де Бетюна о возвращении Невилля в Варшаву. Донесение датировано 6 января 1690 г., что не противоречит дате возвращения Невилля в Польшу, названной им самим.

«Граф Габриэль Ромен и господин де ла Невилль (de la Neuville), проведя шесть месяцев в Москве, где они были удерживаемы как пленники в течение всех смятений (revolutions), происходивших в этой стране, были отпущены лишь после сильных настояний, сделанных от имени польского короля во время их освобождения и сообщили, что новый царь (Петр Алексеевич. — А.Л.) решил в своем совете начать войну с Литвой этой весной и что он уже приказал сделать большие приготовления и магазины запасов на границах. Они добавляют, что царь совещался о том, воевать ли ему со Швецией или с Польшей и что его совет принял решение атаковать последнее королевство. Если это окажется верным, то Сейм будет принужден заключить мир с Портой по меньшей мере на условии уступки Молдавии, и мы удачно воспользуемся этой новостью, чтобы подтолкнуть Речь Посполитую к тому, чего мы желаем (миру с Портой. — А.Л.)»[73].

Само по себе это донесение ставит не меньше вопросов, нежели позволяет решить. Во-первых, перед нами один из двух современных источников (другой — письмо Лейбница — будет процитирован ниже), подтверждающий утверждение самого Невилля о том, что он действительно побывал в России. Во-вторых, это донесение заметно повышает наше доверие к «Посвящению», поскольку именно в нем содержится намек на домашний арест, которому Невилль был подвергнут в Москве. Наконец, всё остальное, описанное в донесении, просто не нашло отражения в «Записках о Московии» — в них мы не находим ни имени графа Габриэля Ромена, ни заведомо недостоверных рассказов о русской угрозе, которыми Невилль потчевал польскую публику. Зато здесь вполне находит свое биографическое объяснение то недружелюбное отношение к России, которое сказалось в «Записках».

Покинув Россию, Невилль вновь оказывается на дипломатическом поприще. О его новых предприятиях мы вынуждены вновь черпать сведения из всё того же «Посвящения Людовику XIV». Отныне дипломатическая деятельность Невилля оказывается связанной с германскими княжествами, вовлеченными в антифранцузскую Аугсбургскую лигу. Лига, вдохновителем которой был Вильгельм III Оранский, штатгальтер Нидерландов и, с 1688 г. английский король, саксонский курфюрст Август Фридрих I и другие князья, находилась в это время на подъеме. В войну против Франции последовательно вступили Генеральные штаты, Империя, Савойское герцогство и Англия. Необходимо было срочно решать задачу прорыва дипломатической изоляции, в которой Франция оказалась к 1689 г.[74]. Именно этим, в рамках некоего неформального франко-польского дипломатического сотрудничества, и занялся Невилль. Значимость его миссий не стоит, впрочем, преувеличивать — подчас они терпят сравнение с заурядным военно-политическим шпионажем.

В «Посвящении» Невилль утверждает, что «спустя некоторое время» после возвращения в Польшу он был направлен в Карлсбад маркизом де Бетюном, чтобы узнать подробности встречи герцога Ганноверского Эрнста Августа (с 1692 г. — курфюрст) и курфюрста Саксонского Иоганна Георга III, правившего до 1691 г., посвященной судьбе герцогства Саксен-Лауэнбург, династия которого пресеклась в 1689 г.[75] На этот раз Невилль вновь, как и в Москве, пользовался статусом польского дипломата и имел формальное поручение Яна III выразить соболезнование герцогу Ганноверскому в связи со смертью его сына.

Новое поручение, выхлопотанное Бетюном для своего подопечного, было связано с поездкой в Париж. Здесь Невилль должен был выразить соболезнование Людовику XIV в связи со смертью дофины — жены наследника трона, Марии-Анны-Виктории Баварской (20 апреля 1690 г.). Бетюн надеялся, что благодаря своему дипломатическому статусу, Невилль «смог бы надежно доставить письма», предназначенные для Людовика XIV и французского посланника в Гамбурге. Невилль откровенно пишет, что, выполняя это поручение, он переезжал «от двора ко двору», где он был «хорошо известен и всегда был хорошо принят», и разузнавал «состояние дел князей». Если учесть, что в это время продолжалась война Аугсбургской лиги, в которую входил ряд германских княжеств, против Франции, то занятие Невилля нельзя не назвать военным шпионажем.

Возвращение Невилля из Парижа через Германию было связано с дипломатической коллизией. Дело в том, что секретным агентом Людовика XIV в Северной Германии был парижанин Бенуа Бидаль, носивший шведский титул барона д'Асфельд (Benoit Bidal, baron d'Asfeld). Бидаль заключил секретный договор о нейтралитете герцога Ганноверского и других северогерманских князей в войне, которую вела Аугсбургская лига[76]. Для ратификации эти договоры были посланы Бидалю из Парижа секретным образом, чтобы противники Франции не могли даже догадаться об их существовании. Для этого был придуман следующий метод. В документах были записаны лишь первые и последние статьи. Когда заполненные таким образом документы были перевезены в Германию, специальный уполномоченный французского внешнеполитического ведомства Клер Адам (Clair Adam) должен был вписать недостающее тем же почерком. Внести точные формулировки было поручено никому иному, как де ла Невиллю, «который часто соглашался использовать дипломатический статус для того, чтобы доставлять корреспонденцию французских агентов». Клер Адам должен был путешествовать с Невиллем в качестве его секретаря. Они покинули Францию 20 декабря 1690 г. и прибыли в Гамбург 10 января 1691 г. Проявив подозрительную оплошность, они оставили драгоценные документы в багажной карете, следовавшей за ними с опозданием в несколько дней. Только в Гамбурге Невилль и Адам поняли, что текст договора потерян. К счастью, Торси выслал с оказией другой экземпляр, и договор был ратифицирован 17 января. Что же касается экземпляров договора, который потеряли незадачливые дипломаты, то они почему-то оказались на рейнской барже, на которой приплыли в Амстердам, где их вручили Великому пенсионарию Нидерландов, не знавшему, что с ними делать[77]. Интересно, что семь лет спустя Невилль (а вернее, его «Записки») вызовет в Амстердаме еще один дипломатический инцидент.

В 1691 г. мы застаем Невилпя в Париже. К этому времени относится и единственный дошедший до нас его автограф. Это письмо, адресованное государственному секретарю по иностранным делам Торси, к которому приложена записка Бетюна Торси. Оба документа обнаружены нами в Архиве Министерства иностранных дел Франции и ввиду особой важности приводятся полностью:

«Сударь,

вот письмо, которое я сейчас получил от господина маркиза де Бетюна по тайному каналу; хотя он пометил, чтобы я передал Вам его в собственные руки, я, во имя службы Королю, счел, что из-за Вашей болезни будет более почтительным послать его Вам с нарочным. Я надеюсь, что Вы его примете и так, и что Вы отдадите мне должное в том, что никто не имеет более уважения и преданности к Вам, нежели я.

Ваш, сударь, нижайший и покорнейший слуга

Де Ланёфвилль (De Laneufville)

В Париже, 3-го ноября сего (года), в 6 часу вечера»[78].

Вместе с этим письмом в переплет вшита анонимная записка, не имеющая ни подписи, ни указания на адресата — очевидно, то самое письмо Бетюна к Торси, о котором пишет Невилль:

«Полученные мной частным образом известия из Польши, подтвержденные имперским послом послу польского короля в Гааге, свидетельствуют о том, что император просит со всеми возможными покорностью и предупредительностью скорой помощи от польского короля, на которую он тем меньше может рассчитывать, если вспомнить ту небольшую благодарность, которую он стяжал за освобождение Вены.

Из Гааги (сообщают), что послы союзных держав (имеется в виду Священная лига. — А.Л.) находятся в крайней растерянности из-за новости о падении Белграда»[79].

Отметим, что само письмо и подпись под ним написаны разными руками. Прежде всего, следует констатировать, что почерк подписи под письмом — то есть почерк самого Невилля — и почерк подписи под «Посвящением Людовику XIV» в Парижском списке[80] не похожи друг на друга. Тем самым будто бы не получает подтверждения предположение А.Д.Люблинской о том, что Парижский список подписан автором[81]. Однако от окончательных выводов здесь хотелось бы воздержаться — слишком малы для сравнения оба фрагмента (к тому же, автор мог постараться придать своему почерку в рукописи «Записок о Московии» большую вычурность).

В 1692 г. Невилль обзаводится новым титулом — посланника Яна III во Франции. В своем новом качестве Невилль выступает на страницах письма Лейбница, адресованного неизвестному корреспонденту в Париже и относящемуся ко второй половине 1692 г, Великий немецкий ученый писал: «Связь, которую Вы поддерживаете с господином де ла Невиллем (de la Neuville) (...) позволяет мне просить Вас воспользоваться добротой, с которой он, очевидно, не преминет обеспечить покровительство его Величества Короля, своего монарха, исследованию, представляющемуся интересным и полезным». Речь шла об исследовании языков Восточной Европы и Азии, интересовавшим в то время Лейбница. Примечательно, что Лейбниц утверждал, что дело можно будет считать выполненным, если к нему приложит руку Невилль, «который сам был в Московии»[82]. Это упоминание современника о миссии автора «Записок о Московии» в Россию заслуживает того, чтобы быть отмеченным наряду с донесением Бетюна.