Записки о Пушкине. Письма
Шрифт:
Гоголь-моголь – ключ к посланию Пушкина ко мне:
Помнишь ли, мой брат по чаше.Как в отрадной тишинеМы топили горе нашеВ чистом пенистом вине?Как, укрывшись молчаливоВ нашем тесном уголке,С Вакхом нежились ленивоШкольной стражи вдалеке?Помнишь ли друзей шептаньеВкруг бокалов пуншевых.Рюмок грозное молчанье.Пламя трубок грошевых?Закипев, о сколь прекрасноТоки дымные текли!..Вдруг педанта глас ужасныйНам послышался вдали.И бутылки вмиг разбиты,И бокалы все в окно,Всюду по полу разлитыПунш и светлое вино.Убегаем торопливо;Вмиг исчез минутный страх!Щек румяных цвет игривой,Ум и сердце на устах.Хохот чистого веселья,Неподвижный тусклый взорИзменяли [46] чад похмелья,Сладкой Вакха заговор!О, друзья мои сердечны!Вам клянуся, за столомВсякий год, в часы беспечны,Поминать его вином. [47]46
В публикации 1859 г. это слово пояснено: «то есть выдавали».
47
В изд. АН СССР – с заглавием «Воспоминание (к Пущину)» (1815). В Записках приведено полностью, с мелкими отличиями в знаках препинания.
По случаю гоголь-моголя Пушкин экспромтом сказал в подражание стихам И. И. Дмитриева:.
(Мы недавно от печали,Лиза, я да Купидон,По бокалу осушалиИ прогнали мудрость вон, и пр.)Мы недавно от печали,Пущин, Пушкин, я, барон,По бокалу осушалиИ Фому прогнали вон… [48]Фома был дядька, который купил нам ром. Мы кой-как вознаградили его за потерю места. Предполагается, что песню поет Малиновский, его фамилию не вломаешь в стих. Барон – для рифмы, означает Дельвига.
48
Остальных строф не помню; этому с лишком сорок лет. (Примеч. Пущина.)
В изд. АН СССР – 1814 г. Пущин по памяти неправильно приписал первое 4-стишие Дмитриеву. Это начало оды Д. В. Давыдова «Мудрость». 4-й стих – неправилен; у автора: «и просили Мудрость вон» (Денис Давыдов, Полное собр. стихотворений, ред. В. Н. Орлова, 1933, стр. 77).
Были и карикатуры, на которых из-под стола выглядывали фигуры тех, которых нам удалось скрыть.
Вообще это пустое событие (которым, разумеется, нельзя было похвастать) наделало тогда много шуму и огорчило наших родных, благодаря премудрому распоряжению начальства. Все могло окончиться домашним порядком, если бы Гауеншильд и инспектор Фролов не задумали формальным образом донести министру.
Сидели мы с Пушкиным однажды вечером в библиотеке у открытого окна. Народ выходил из церкви от всенощной; в толпе я заметил старушку, которая о чем-то горячо с жестами рассуждала с молодой девушкой, очень хорошенькой. Среди болтовни я говорю Пушкину, что любопытно бы знать, о чем так горячатся они, о чем так спорят, идя от молитвы? Он почти не обратил внимания на мои слова, всмотрелся, однако, в указанную мною чету и на другой день встретил меня стихами:
От всенощной, вечор, идя домой,Антипьевна с Марфушкою бранилась;Антипьевна отменно горячилась.– Постой, кричит, управлюсь я с тобой!Ты думаешь, что я забылаТу ночь, когда, забравшись в уголок,Ты с крестником Ванюшею шалила.Постой – о всем узнает муженек!«Тебе ль грозить, – Марфушка отвечает, —Ванюша что? Ведь он еще дитя;А сват Трофим, который у тебяИ день и ночь? Весь город это знает.Молчи ж, кума: и ты, как я, грешна;Словами ж всякого, пожалуй, разобидишь.В чужой… соломинку ты видишь,А у себя не видишь и бревна». [49]49
П. А. Вяземский заявляет по поводу этого стихотворения: «Едва ли Пушкина, окроме двух последних стихов, все прочее довольно («Стар, и новизна», VIII, 1904, стр 34). Включено в изд. АН СССР (т. I, 1937, стр. 283) с некоторыми разночтениями по другим спискам; отнесено к 1814–1817 гг.
«Вот что ты заставил меня написать, любезный друг», – сказал он, видя, что я несколько призадумался, выслушав его стихи, в которых поразило меня окончание. В эту минуту подошел к нам Кайданов, – мы собирались в его класс. Пушкин и ему прочел свой рассказ.
Кайданов взял его за ухо и тихонько сказал ему: «Не советую вам, Пушкин, заниматься такой поэзией, особенно кому-нибудь сообщать ее. И вы, Пущин, не давайте волю язычку», – прибавил он, обратясь ко мне. Хорошо, что на этот раз подвернулся нам добрый Иван Кузьмич, а не другой кто-нибудь.
Впрочем, надо сказать: все профессора смотрели с благоговением на растущий талант Пушкина. В математическом классе вызвал его раз Карцов к доске и задал алгебраическую задачу. Пушкин долго переминался с ноги на ногу и все писал молча какие-то формулы. Карпов спросил его, наконец: «Что ж вышло? Чему равняется х [икс]?» Пушкин, улыбаясь, ответил: «Нулю!» – «Хорошо! У вас, Пушкин, в моем классе все кончается нулем. Садитесь на свое место и пишите стихи». Спасибо и Карпову, что он из математического фанатизма не вел войны с его поэзией. Пушкин охотнее всех других классов занимался в классе Куницына, и то совершенно по-своему: уроков никогда не повторял, мало что записывал, а чтобы переписывать тетради профессоров (печатных руководств тогда еще не существовало), у него и в обычае не было: все делалось а livre ouvert. [50]
50
Без подготовки, с листа (франц.).
На публичном нашем экзамене [51] Державин, державным своим благословением, увенчал юного нашего поэта. Мы все, друзья-товарищи его, гордились этим торжеством. Пушкин тогда читал свои «Воспоминания в Царском Селе» (изд. Анненкова, т. 2, стр. 81). В этих великолепных стихах затронуто все живое для русского сердца. Читал Пушкин с необыкновенным оживлением. Слушая знакомые стихи, мороз по коже пробегает у меня. Когда же патриарх наших певцов в восторге, со слезами на глазах бросился целовать его и осенил кудрявую его голову, мы все под каким-то неведомым влиянием благоговейно молчали. Хотели сами обнять нашего певца, его уже не было: он убежал!.. Все это уже рассказано в печати.
51
Имеется в виду публичный акт 8 января 1815 г. Упоминаемое дальше стихотворение Пушкина написано в 1814 г
Стихи эти написаны сестре Дельвига, премилой, живой девочке, которой тогда было семь или восемь лет. Стихи сами по себе очень милы, но для нас имеют свой особый интерес. Корсаков положил их на музыку, и эти стансы пелись тогда юными девицами почти во всех домах, где Лицей имел право гражданства.
52
Начало стих. «К Маше» (1816), сестре А. А. Дельвига.
«Красавице, которая нюхала табак» (изд. Анненкова, т. 2, стр. 17), – писано к Горчакова сестре, княгине Елене Михайловне Кантакузиной. Вероятно, она и не знала и не читала этих стихов, плод разгоряченного молодого воображения. [53]
53
Стихотворение – 1814 г. У Пущина неточность: «Канта «кузеной».
Пушкин просит живописца написать портрет К. П. Бакуниной, сестры нашего товарища. Эти стихи – выражение не одного только его страдавшего тогда сердечка!.. [54]
Нельзя не вспомнить сцены, когда Пушкин читал нам своих Пирующих студентов. Он был в лазарете и пригласил нас прослушать эту пиэсу. После вечернего чая мы пошли к нему гурьбой с гувернером Чириковым.
Началось чтение:
Друзья! Досужный час настал,Все тихо, все в покое, и пр.. [55]54
Посвящено Е. П. Бакуниной (1815), обращено к А. Д. Илличевскому, недурно рисовавшему. В изд. АН СССР 1-я строка так: «Дитя Харит и вображенья». Страдало также сердечко Пущина. Об этом – в первоначальной редакции пушкинского «19 октября», 1825: «Как мы впервой все трое полюбили».
55
См. в тексте – примеч. 38.
Внимание общее, тишина глубокая по временам только прерывается восклицаниями. Кюхельбекер просил не мешать, он был весь тут, в полном упоении… Доходит дело до последней строфы. Мы слышим:
Писатель! За твои грехиТы с виду всех трезвее:Вильгельм! прочти свои стихи,Чтоб мне заснуть скорее.При этом возгласе публика забывает поэта, стихи его, бросается на бедного метромана, который, растаявши под влиянием поэзии Пушкина, приходит в совершенное одурение от неожиданной эпиграммы и нашего дикого натиска. Добрая душа был этот Кюхель! Опомнившись, просит он Пушкина еще раз прочесть, потому что и тогда уже плохо слышал одним ухом, испорченным золотухой.