Записки об Анне Ахматовой. 1938-1941
Шрифт:
– Никто, конечно. Никто мной тогда не занимался. Я была овца без пастуха. И только семнадцатилетняя шальная девчонка могла выбрать татарскую фамилию для русской поэтессы. Это фамилия последних татарских князей из Орды. Мне потому пришло на ум взять себе псевдоним, что папа, узнав о моих стихах, сказал: «Не срами мое имя». – «И не надо мне твоего имени!» – сказала я.
Она протянула мне корректуру из «Ленинграда». Я прочла и предложила перемены в знаках, которые должны были отчетливее выделить ритмическую фигуру. Она все приняла.
– И дает же Бог такой талант! – сказала Анна Андреевна, глядя через мое плечо, когда я правила. – Мне бы ввек не научиться.
Это было очень смешно.
Вошла Таня:
– Анна Андреевна, идите мерить платье!
Анна Андреевна заколебалась было, но я ей объяснила, что мне все равно необходимо уйти по делу минут на 15.
Когда я вернулась, Анна Андреевна была уже у себя и ждала меня в пальто. Однако на улице солнце уже померкло. Мы отправились в сад возле Инженерного замка.
– Вы, я вижу, этот сад любите? – сказала я.
– Да, это моя постоянная резиденция… А платье макабристое. Знаете, кто его шьет? Водопроводчица. Жена водопроводчика.
Мы сели на скамеечку, залитую солнцем. Перед нами – две березы, и белые стволы освещены так ярко, что больно смотреть.
– Вы вчера с неодобрением отозвались о Есенине, – сказала мне Анна Андреевна. – А Осмёркин его любит. Он огорчился. Нет, я этого не понимаю. Я только что его перечла. Очень плохо, очень однообразно, и напомнило мне нэповскую квартиру: еще висят иконы, но уже тесно, и кто-то пьет и изливает свои чувства в присутствии посторонних. Да, вы правы: все время – пьяная последняя правда, все переливается через край, хотя и переливаться-то, собственно, нечему. Тема одна-единственная – вот и у Браунинга была одна тема, но он ею виртуозно владел, а тут – какая же виртуозность? Впрочем, когда я читаю другие стихи, я думаю, что я к Есенину несправедлива. У них, бедных, и одной темы нет.
Мы пошли по Фонтанке к Летнему. Во дворе Инженерного замка учили солдат. От Марсова поля неслась музыка. С Пантелеймоновской нам стало видно – там развеваются знамена. Анна Андреевна пыталась разглядеть, что там делается, но на Пантелеймоновской густо толпились люди и машины. Ничего не видать. На лакированных боках и в стеклах машин вспыхивало, ослепляя, солнце. Мы повернули домой.
Долго не могли пересечь Фонтанку: она боялась.
– Как я завидую тем, кто не боится!
Она рассказала мне о своем брате, отравившемся, когда у него от малярии умер ребенок.
– Оставил нам письмо – замечательное. О смерти ни слова. Кончалось оно так: «Целую мамины руки, которые я помню такими прекрасными и нежными и которые теперь такие сморщенные». Жена его тоже приняла яд вместе с ним, но, когда взломали дверь и вошли в комнату, она еще дышала. Ее спасли. Она оказалась беременной и родила вполне здорового ребенка.
9 апреля 40. Анна Андреевна была у меня вечером 29-го, то есть в вечер моего отъезда в Москву. Нарядная, причесанная, в ожерелье – видно, шла куда-то или откуда-то. У меня была Шура. Анна Андреевна прочитала нам «Кто может плакать в этот страшный час» [119] .
119
Прочитала стихотворение, посвященное Борису Пильняку, «Все это разгадаешь ты один». Когда я слушала его впервые, оно показалось мне не вполне понятным: «клин». – БВ, Тростник; № 18.
Вчера я вернулась из Москвы и не успела чемодана разобрать – телефон. «Вы приехали? Приходите же! Приходите как можно скорее!»
Я пошла днем.
С наслаждением, со счастьем шла по своему городу.
Анна Андреевна сама мне открыла.
– Ну, как ваши успехи? – спросила я, когда мы уселись.
– Пока что одни неуспехи. Читала в Выборгском Доме культуры. Туда билеты дают, наверное, чуть не насильно. Я вышла и сразу почувствовала: Боже! как им хочется в кино или танцевать!
Она протянула мне «Ленинград», № 2.
– Вы уже видели это?
– Нет.
Я стала перелистывать. Океанский пароход, плавающий в пруде. Она вынула из моих рук журнал:
– Лучше я вам новое почитаю.
Прочла про плакальщиц [120] .
Рассказала о распределении стихов в обеих книгах.
Потом о своем визите к Тынянову.
– И я еще жаловалась вам – помните? – что он со мной как-то вяло говорил по телефону. Я перед ним виновата. Он просто болен. Очень болен. Шапка молодых каштановых волос, а под ними крошечное сморщенное старческое личико. Он вышел в переднюю меня проводить и вдруг упал на пол, и, представьте себе, я его сама подняла. Одна! О! какой он легонький – как тряпочка.
120
По-видимому, кусок из поэмы «Путем всея земли»: «Я плакальщиц стаю веду за собой» – БВ, Тростник; № 20. Пользуюсь случаем исправить опечатку и цензурные замены в БВ: на с. 288 следует – «Там ласточкой реет / Старая боль», а на с. 284 вместо «Из аквамарина / Пылает закат» – «О Salve Regina! – / Пылает закат»; на с 287 вместо «За новой утратой / Иду я домой» – «Столицей распятой / Иду я домой».
Потом рассказала, что была в издательстве – оформляла сберкнижку – и там ее упросили подняться в редакцию.
– Были ли вам оказаны соответствующие почести?
– Да! Божеские! И надарено было книг. Я прочитала. Ужасно. После этого никаких стихов читать не хочется и писать невозможно. Все похожи друг на друга.
– Был у меня Цезарь Самойлович [121] . Послушайте, он же совсем болен. Посмотрите, как он надписал мне свою книгу – видите: «Анне Андреевой». Меня часто переименовывают. Один мой поклонник, заика, недавно в одном доме сказал: «Ееееё н-напечатали». – «Кого ее?» – «Астафьеву».
121
Вольпе.
Много расспрашивала о Николае Ивановиче.
– Он обрадовался, узнав, что я приеду?
– Очень!
Помолчали. Потом:
– А знаете, – сказала Анна Андреевна, – Николай Николаевич сильно разгневался по поводу «От тебя я сердце скрыла». Ходит, как туча.
– Разве он раньше не знал?
– Знал, конечно, а теперь вот вдруг обиделся. Но мне это все равно [122] .
Пришел Владимир Георгиевич, поговорили о билете в Москву и о выступлении 11-го [123] . Я простилась.
122
Напоминаю читателю, что это стихотворение в марте 1940 года появилось в печати (в журнале «Ленинград». № 2); № 21.
123
Каком, где – не помню.
– Я ведь еще увижусь с вами до своего отъезда, не правда ли? – сказала Анна Андреевна, провожая меня. – Я приду к вам.
3 мая 40. 1-го, по поручению Анны Андреевны, позвонил Владимир Георгиевич: Анна Андреевна приехала и просит зайти. Но мне не с кем было оставить Дюшу: Ида празднует. Я попыталась мобилизовать кого-нибудь из друзей – не удалось.
2-го, вчера, перед вечером, она пришла сама. Нарядная и почти румяная.
– Как вы хорошо выглядите! – сказала я.
– Ну что вы! Просто вымылась горячей водой и напудрилась. А чувствую себя очень плохо. Устала в Москве. Там, где я жила, паровое отопление, а моя базедова этого не переносит.
– Вы много бывали в гостях в Москве?
– Нет. Я только брала такси и ездила к Николаю Ивановичу. Что за голова у него! Как вы думаете – мне это важно знать, – способен он с восхищением говорить о стихах, если они ему не нравятся?
– Нет. Конечно, нет. Он вообще не дает себе труда лгать. А уж о стихах!