Записки об Анне Ахматовой. 1952-1962
Шрифт:
Думала я и о том, каким она была удивительно самобытным человеком. К каждой из своих основных мыслей – а их было много у нее: о смерти, о любви, об искусстве, о старости, о религии, о воспитании – она пришла сама. И к стихам. Меня с детства учил понимать стихи Корней Иванович. Потом Самуил Яковлевич. А ее – никто. Она сама одаривала меня Тютчевым, Баратынским, Фетом; одно принимала, другое – нет, и каждое свое приятие и неприятие умела объяснить с таким богатством ассоциаций, с такой силой, с такой красотой и образностью, с такой находчивостью речи.
Анна Андреевна, почувствовав, о чем я думаю, сказала:
– А я помню ее молодой, нарядной, блестящей. Я читала у вас «Поэму» – помните? – и она так тонко и умно говорила о двух главных героях «Поэмы без героя»: времени и памяти. Жалею, что не записала тогда ее слов. Мы все тогда ничего не записывали.
(Разве?)
Потом – о Леве.
– Сегодня у меня самая страшная годовщина. В 1938 году в этот день я узнала, что Лева арестован.
В этот день и начались мои хождения. Эти лица, эти, как у вас написано, голубые губы, эти ответы из-за окошек [318] .
318
«Губы у нее были голубые» – цитата из моей повести «Софья Петровна», которую я прочитала Ахматовой 4 февраля 1940 г. (См. «Записки», т. 1, с. 77–79.) Позднее Ахматова перенесла эти «голубые губы» в свой текст – в прозаическое начало «Реквиема» «Вместо предисловия», – помеченное 1 апреля 1957 г. (см. сб. «Узнают…», с. 294).
Повесть моя «Софья Петровна» сначала была напечатана за границей (об этом см. «Записки» т. 1, «За сценой»: 48), а затем, через два десятилетия, на родине: в журнале «Нева» (1988, № 2), в сборнике моих «Повестей», а также в нескольких других сборниках.
Я спросила, как Левино здоровье, как его книга? Она впервые заговорила со мною о нем с горестной откровенностью.
– Книга идет, но денег не платят. Он убежден, что в этом виновата я. Ведь я во всем виновата, ну и в этом тоже. Как его здоровье – тут ничего нельзя понять. Он к врачам не ходит и сам ставит себе диагнозы. То у него загадочная икота, то он говорит, что у него язва, а сам на шестой этаж втаскивает стол, от чего при язве он умер бы. Он, конечно, чем-то болен, но добрая половина его болезни ни что иное, как остатки тюремной симуляции. Там она была нужна, здесь – нет, но он продолжает по привычке. Теперь он уверен, что у него язва.
Слово «язва» вернуло меня к Тусе.
Мы лгали ей до удаления опухоли и после, будто у нее язва желудка, кровоточащая, требующая удаления. Верила ли она или нет? Передо мной притворялась, будто верит. А потом, когда открылся метастаз в печень, ей сказали, будто у нее инфекционная желтуха.
Неделю назад открытый гроб на руках вынесли из квартиры. Я шла рядом по лестнице ступенька за ступенькой.
Тусю навсегда уносят из дому.
– Ка-каая желтая! – крикнула девочка, увидев Тусино лицо, когда гроб осторожно поворачивали перед автобусом.
27 марта 60 Сильно болели зубы. Но Анна Андреевна вытребовала меня к себе. Я пошла, досадуя; однако, увидев ее, устыдилась. Лицо отечное, серое, перебои сердца – она совсем больна.
Позвала меня потому, что хотела показать автобиографию, без которой не может выйти книжка. Она пробовала уклониться – откладывала, отговаривалась, и вот, наконец, написала.
Странное произведение. Смесь обрывочных сведений из биографического словаря с истинной «прозой поэта». Выбор сообщений о себе совершенно произвольный, никакой главной мысли ни о творческом, ни о жизненном пути. А, быть может, из-за зубной боли я чего-то не поняла. Да и какая же мысль о судьбе Ахматовой была бы допущена в нашей печати? Не эта ли?
А я иду – за мной беда,Не прямо и не косо,А в никуда и в никогда,Как поезда с откоса [319] .Прелестно у нее в предисловии сказано о том, как впервые она увидела море, как научилась плавать… Октябрьская революция: пропасть под ногами, увиденная с обрыва внезапно, среди дня, разведенного моста… Гумилев упомянут в придаточном предложении по поводу летних поездок в имение свекрови. Несколько нарочитых надменностей: «первое стихотворение, к счастью, потеряно». Или: «Вышла книжка стихов. Кажется, в прессе хвалили» [320] .
319
«Один идет прямым путем» – БВ, Седьмая книга.
320
Не могу установить, какой именно из вариантов автобиографии прочла мне А. А. в тот день. В советской печати с разнообразными пропусками это автобиографическое предисловие напечатано несколько раз. Наибольшим опустошениям оно подверглось именно в сборнике 61 года. Тут нету ни плаванья, ни похвал в прессе, ни упоминания о первых стихах.
Что же касается Октябрьской революции и моста, разведенного днем – эпизод этот тоже отсутствует в напечатанном предисловии – об этом см. сб. «Узнают…», с. 332.
Чувства мои были неопределенны, поэтому от суждения я воздержалась. Сделала несколько крошечных замечаний, которые она приняла.
Но должностным лицам, я боюсь, предисловие совсем не понравится. Впрочем, посмотрим.
Анна Андреевна хвалила мне «Шинель», поставленную в кино Алешей Баталовым.
– Великолепные находки. Например: не снято ни одно историческое здание. И это правильно, потому что исторические здания стоят и сейчас; продемонстрируй их – и сразу утратится та эпоха. Пустая Нева, над Невой пустое небо (тут некоторая неточность: на Неве мелкие суда всегда были) – и – никаких знаменитых зданий, одни задворки. Прекрасно. И дом, где Раскольников убил старуху.
Потом показала мне переписанную из какого-то заграничного русского журнала рецензию Адамовича [321] . Не то чтобы крылато – но толково… Вот как! Значит, «потусторонний мир» – «заграница» – существует в действительности, и там обсуждаются русские стихи? Я помню Адамовича здесь, в нашем мире, в Доме Литераторов на Бассейной. Его и Георгия Иванова, которого я терпеть не могла и боялась из-за красных губ и пробора. (Противность Иванова великолепно изображена Анненковым на известном портрете219.) Помню какие-то строки из стихов Адамовича о гибели Пушкина. Они меня трогали. Будто бы кто-то – быть может, и сама Гончарова узнаёт о предстоящей дуэли и пытается ее предотвратить.
321
В библиографическом отделе «Литература об Ахматовой», приложенном ко второму тому «Сочинений», перечислено около двадцати работ Г. Адамовича (с 1915-го по 1960 год). О которой именно шла речь – не помню.
И конец:
И под черным вуалем у гроба стоит Гончарова,Улыбается жалко и вдаль равнодушно глядит220.– Вряд ли она улыбалась, – сказала Анна Андреевна, когда я прочитала ей эти строки. – Своей чудовищной вины она не понимала, но, как-никак, ей было не до улыбок.
24 апреля 60 Вчера вечером я наудачу позвонила Ардовым: не приехала ли Анна Андреевна? Оказалось, приезжает сегодня. С утра мне позвонил Миша, и вечером я отправилась к ней, захватив с собою «Поэму». Я давно мечтала внести в свой экземпляр накопившиеся с 55 года исправления.
Анна Андреевна была ко мне внимательна и добра и на прощанье сказала:
– Очень мне было с вами отрадно.
А мне как!
Мы сидели рядышком часа два, и она, то своею рукою, то диктуя, добавила новые строки и строфы в мой экземпляр [322] .
Анна Андреевна объяснила мне, почему удалена «Вспышка газа»: читатели подумают, будто речь идет о газовой плите.
Огорчила меня только шаляпинская строфа. Она утратила свою таинственность. Но зато в ней появилась Россия.
322
Придя домой, я пометила карандашом дату против каждой вставленной тогда строки и строфы. Вот главное из того, что «накопилось» и было продиктовано или вписано Анной Андреевной в мой экземпляр «Поэмы» 24 апреля 1960 г.:
Строфа: «Маска это, череп, лицо ли…»
Строфа: «Это он в переполненном зале…»
Строфа: «Чтоб сюда из чужого века…»
Строфа: «Все, что сказано в первой части…»
Почти заново написана строфа о Шаляпине:
И опять тот голос знакомый,Словно эхо горного грома, —Наша слава и торжество!Он сердца наполняет дрожьюИ несется по бездорожьюНад страной, родившей его.(Впоследствии – «вскормившей»; а вместо «Наша слава и торжество!» – «Не последнее ль торжество!»)
К прозаическому отрывку «Вместо предисловия» сделан эпиграф: «Иных уж нет, а те далече».
Под «Первым посвящением» вместо 26 декабря 40 года поставлено 27-е.
В строфе «Это все наплывает не сразу…» вместо «Вспышка газа…» сделано «Запах розы».
В строфе «Но летит, улыбаясь мнимо…» появилась новая строка: «Ты, наш лебедь непостижимый».
К третьей главке первой части, вместо эпиграфа из Вс. Князева («Любовь прошла и стали ясны») поставлен эпиграф из Мандельштама: «В Петербурге мы сойдемся снова, / Словно солнце мы похоронили в нем».
В строфу «Ветер, полный балтийской соли» продиктована строка: «Кто лишь смерти просит у Бога…»
В строфе: «Так и знай: обвинят в плагиате…», в строке «У шкатулки ж двойное дно» – двойное дно заменено тройным. Такая замена, по моему убеждению, связана с новыми строфами, возникшими в «Решке» в 1959—60-х годах. Об этих новых строфах см. с. 459–461.
В «Письмо к NN» Анна Андреевна продиктовала мне множество мелких поправок.
Потом прочла интереснейшие свои записи о «Поэме» (сделанные зимою прошлого года). Пишет, чувствовала, что в это время с «Поэмой» что-то происходило. В этих записях есть, между прочим, такой эпизод: после похорон Блока Анна Андреевна и Ольга Афанасьевна бродили по Смоленскому кладбищу, разыскивая могилу Всеволода Князева, но не нашли ее [323] . Упоминает она в своих записях и о том, что сказала мне однажды в Ташкенте и повторила в Москве: «Все свои стихи я всегда писала сама, а «Поэму» пишу словно вместе с читателями».
323
Обе записи опубликованы: как оказалось, первая (от 24 декабря 59 г.) из «Автобиографической прозы», вторая (от 17 декабря 59-го) из «Прозы о Поэме». Привожу отрывки: «Последние дни я все время дополнительно чувствую, что где-то что-то со мной случается. По какой линии, это еще не ясно. То ли в Москве, то ли еще где-нибудь. Что-то втягивает меня, как горячий воздух огромной печи или винт парохода».
«…картина, выхваченная прожектором памяти из мрака прошлого» – это мы с Ольгой после похорон Блока, ищущие на Смоленском кладбище могилу Всеволода (f 1913): «Это где-то у стены», – сказала Ольга, но найти не могли. Я почему-то запомнила эту минуту навсегда». («Двухтомник, 1990», т. 2, с. 286 и с. 252.)