Чтение онлайн

— Я тебя отыщу, обманщик!

— Да сохранит вас от этого Господь Бог, кавалер, — сказал незнакомец, — а теперь позвольте мне объясниться. Если я вам напомнил ваше прошлое, которое, по-видимому, вам неприятно, то я только хотел заставить вас обратить некоторое внимание на мои слова, когда я говорил вам о будущем.

— О будущем, — повторили в одно время все трое.

— Да, господа, о будущем, — повторил незнакомец простым, но уверенным голосом.

В одну секунду всякий след гнева исчез с лица де Блиньяка.

— Именем Господа Бога, — воскликнул он, — вы астролог этого повесы Консини, последнего во Франции? Но я думал, что его повесили на Гревской площади, а предварительно сожгли его любовницу.

— Я вовсе не астролог, господин кавалер, я просто человек, который наблюдает, сравнивает, припоминает и — ничего более.

— И что будет со мной, если я пренебрегу вашими советами.

— Вас постигнет несчастье, какое еще до сих пор с вами не случалось.

— Это очень неопределенно, милостивый государь, и вы должны быть еще столь любезны, чтобы указать мне камень, о который я споткнусь.

— Вы за вашу страсть, лишившую вас состояния, обесславившую ваше звание солдата, поплатитесь жизнью, господин кавалер де Блиньяк.

— Я, может быть, задохнусь от волнения, выиграв сто тысяч пистолей у Мазарена, и затем последует паралич?

— Нет, милостивый государь, вы умрете насильственной смертью.

— Такая смерть — достойная солдата, и я благодарю вас, мой любезный, за предсказание. — Не благодарите меня так, господин кавалер, — возразил незнакомец, — потому что я должен прибавить, что вы умрете через веревку.

— На виселице?

— На виселице.

— Это менее вероятно, любезный господин мой, потому что вам должно быть известно, что я — дворянин, а дворян не вешают.

— Я ничего не объясняю, господин кавалер, я говорю и ничего более.

— Клянусь честью, милостивый государь, — сказал Поль Берто, подойдя к незнакомцу, — вы, верно, скажете и мне что-нибудь?

— После того что я сказал вашему товарищу, — отвечал он, — ваше любопытство, милостивый государь, слишком отважно.

Говоря эти слова, он взял руку молодого человека и внимательно рассматривал ее линии.

В это время вмешался кавалер де Блиньяк.

— Я предупреждаю вас, милостивый государь, — сказал он, — что этот второй опыт не будет иметь для меня ничего убедительного. Легко разгадать лицо, которое, как мое, носит отпечаток всех страстей своего хозяина; так же легко наобум читать и на лице юноши, которому двадцать лет, затем, обладая небольшой проницательностью и некоторым воображением, легко сделать предсказание, которое не лишено правдоподобия, и таким образом рассказывать сказочки честным людям. Вы хотите, чтобы я питал полное доверие к перспективе, которую вы открыли на моем горизонте, чтобы считать себя повешенным, как был повешен покойный Иуда Искариот? Испытайте свои знания на мраморном облике моего товарища; объясните нам причину печали, которая облекает его чело большим количеством туч. Если вы откроете то, чего я тщетно добиваюсь уже три года, с тех пор как он стал моим сослуживцем, я поверю кабалистике, как во времена Катерины Медичи.

Шарль де Лонгеваль подал в свою очередь руку. Незнакомец лишь только успел овладеть ею, как погрузился в лихорадочное созерцание того, что имеет характер феномена.

— Странно! Странно! — бормотал он.

— Ну, что же, черт возьми, — сказал гасконец, — что, не сбивается ли с толку ваша тарабарщина?

Незнакомец встал, его мрачное лицо выражало неопределенное волнение.

— Вы рождены под жестоким созвездием, милостивый государь, — сказал он вполголоса, — и по морщинам вашего лба и по глубоким бороздам вашей руки я отгадываю вашу жизнь, управляемую фатализмом, какое мы встречаем не часто.

— Гм! Гм! — сказал кавалер де Блиньяк, — вот безобидное предсказание.

— Тише! — вскричал молодой офицер.

— Вы любили; предмет вашей любви стал к вам еще ближе через узы родства, и эта привязанность, столь чистая, сделалась преступлением… Вы хотели бежать, вы отделили себя пространством морей от той, которая уже не могла принадлежать вам, — все напрасно. Ее образ преследовал вас постоянно, без пощады. Испытания были выше сил вашего возраста, и вы не могли противостоять соблазну.

Настал час, когда, чтоб только увидеть ее, вы рискнули бы своей жизнью. Она также ожидала вас, она также страдала, она требовала вашей опоры, она умоляла вас приблизиться к ней. Вы повиновались, и с этой минуты ваше существование было жестокой борьбой между долгом и страстью. Эта страсть, вы и в эту минуту стараетесь подавить ее, возбуждала в вашем сердце другие ощущения.

— Довольно, довольно, будьте так добры, милостивый государь! — сказал молодой человек задыхающимся голосом.

Поль Берто побледнел, как мертвец.

Де Блиньяк поднял пробку и машинально щипал ее, не теряя из виду действующих лиц этой сцены.

Все четверо оставались безмолвными в продолжение нескольких минут. Незнакомец первый прервал молчание.

— Мне жаль, милостивый государь, — сказал он, обращаясь к молодому офицеру, отиравшему крупные капли пота, выступившие на его лбу, — мне жаль, что я растравил раны вашего сердца из-за того, чтобы ответить на вызов, который мне сделал господин кавалер де Блиньяк, и я прошу у вас прощения.

— Милостивый государь, — отвечал Шарль де Лонгеваль, ходивший уже несколько минут в волнении по залу, — вы мне говорили только о прошедшем, и это прошедшее достаточно мрачно, чтобы вы дали мне право спросить вас о будущем. Потому прошу вас, исполните мою просьбу.

Незнакомец взял свой плащ и накинул его на плечи.

— Позвольте мне удалиться, — сказал он, — позвольте мне уйти, молодой человек. Поверьте, мне не поднять тяжелую завесу, которую Провидение поместило между моими глазами и остатком ваших дней. Если я открыл де Блиньяку участь, которая, по моим предположениям, должна постигнуть его, то это потому, что вы не подозревали, что де Блиньяк — мой старый знакомый, которому я должен был отплатить за старую вражду. Но вы отстранили лезвие, угрожавшее моему колету. Еще раз прошу вас, — позвольте мне удалиться.

— Ни под каким видом. Напротив, я буду просить вас ради оказанной услуги объясниться.

— Пусть так, я буду говорить. К тому же, если я и умею угадывать на лбу человека таинственные знаки кабалистической планисферы, то я недостаточно безумен, чтобы полагать, что моя наука безошибочна. Если я и верю в человеческое предопределение, то я в то же время христианин, и верю, что святая воля и милосердие Всевышнего могут изменить это предсказание. Я буду говорить.

Офицер старался улыбнуться.