Чтение онлайн

Жаль только, что вскоре его не стало. Ранило товарища, Юдин бросился ему на помощь. Стал перевязывать и не успел. От тупого удара в грудь на минуту застыл, потом, как бы извиняясь за неосмотрительность, тихо, хрипловато выдохнул: «Прости, браток…»

Мы похоронили Юдина со всеми почестями, как коммуниста, на которого каждый хотел быть похожим.

Позже я написал заявление с просьбой принять меня в партию: «Я клянусь, что буду бесстрашным в бою с врагами нашей Родины, хочу идти в бой коммунистом…»

Моя мечта осуществилась. Этот день остался в моей памяти счастливым и дорогим навсегда. Вручая партбилет, начальник политотдела дивизии Кунгуров сказал:

– Помни, ты теперь коммунист…

Он еще что-то говорил, а я думал об Илье. Он так умел бить врага, так любил Родину, так верил в победу, что эти качества передавались и нам.

Наступили первые мартовские дни. Вражеская оборона южнее Кировограда, если смотреть на нее с воздуха, напоминала громадного удава. Ощетинившись колючей проволокой, минами, жерлами пушек, она из-за каждого своего большого и маленького изгиба, бугорка, лощили извергала смертоносный огонь. И вот эта оборона немцев под натиском наших войск лопнула, как истлевшая нитка, сразу в нескольких местах. В одну пятикилометровую брешь устремились части нашей стрелковой дивизии. Наши разведчики шли за гитлеровцами днем и ночью и, вступая с ними в тесное соприкосновение, добывали для командования необходимые сведения.

Но вот фашисты снова зацепились за выгодный рубеж – холмистую возвышенность. Оттуда они хорошо просматривали наши боевые порядки – наспех отрытые одиночные окопы, которые тут же заливала вода, стекающая с высот.

Пехотинцы второго батальона после нескольких атак заняли первую траншею противника. Одна рота, развивая наступление, подошла к селу Приют.

Надвигалась ночь. Наши разведчики вернулись из села.

– Вот гад проклятый, – не вытерпев, выругался Си-ренев. – Надо же дойти до такой мерзости. Разведчика обступили пехотинцы.

– Понимаете, фрицы выселили из Приюта всех жителей, а дома заминировали. Встанешь на порог – взрыв! Дотронешься до любого предмета – опять взрыв! И думаете, что взрывается? Гранатометные патроны. И что обидно, Сашу Первунина ранило.

– Сашу?! – не удержался я и смолк. Ведь Саша мой дружок.

– Патрон разорвался прямо у ног, – уточнил Сиренев и, посмотрев на меня, успокоил: – Ничего. Выживет.

… Наша разведрота после многодневных боев расположилась в селе Водяная, в двух километрах от переднего края. Мартовским слякотным утром нашего нового командира взвода лейтенанта Донского вызвали к начальнику разведки. Через час он вернулся и собрал нас.

– Задача нам предстоит нелегкая. Сегодня ночью идем в тыл к фашистам. Мы должны связаться с партизанами из отряда Калашникова.

Донской вынул из планшета карту, развернул, положил ее на стол.

– Вот тут, на окраине села, живет семья одного из партизан. Нам надо получить там важные данные. Затем разведать расположение немцев на хуторе Коммуна. И последнее-на обратном пути обязательно захватить «языка».

И лейтенант, еще ниже склонясь над картой, начал объяснять нам маршрут движения.

Весь день до боли в глазах мы наблюдали за передним краем гитлеровцев, за их поведением. Ночью сделали небольшую вылазку в расположение врага. А на следующий день, вечером, в траншее батальона собрались разведчики: спокойный и рассудительный Яковлев, сутуловатый, уверенный в своих действиях Котов, круглолицый, с медленной походкой Карпенко, наш лейтенант и я.

Хорошо, когда идешь в тыл к фашистам под командой смелого офицера. Владимиру Донскому всего 22 года. До войны он окончил мукомольный техникум в Воро неже. На фронте своей храбростью, находчивостью и хладнокровием завоевал славу дерзкого боевого разведчика. И мы ему верим, как и он верит нам. Ведь он сам отбирал каждого из нас в свою группу.

В одиннадцать часов вечера мы уже были на наблюдательном пункте командира батальона. Лейтенант еще раз проверил у каждого забинтованные в марлю автоматы, наличие индивидуальных пакетов, подгонку маскхалатов.

– Неспокойно ведут себя гитлеровцы, – заметил командир батальона. – Особенно справа, за насыпью шоссейной дороги.

– У них с нервами паршиво, – попытался кто-то пошутить.

– Нет, – перебил лейтенант, – Неправда, что враг слаб. Его беспокойство может не дать и нам покоя.

Он смолк и, поправив гранаты на поясе, закурил. Сообщение командира батальона было неприятным, но изменять маршрут было поздно.

– Пошли, – коротко сказал лейтенант и первым вышел из блиндажа.

Падал мокрый снег. Доносились посвисты ветра в ветвях деревьев да чавканье грязи под ногами. Двигались цепью. Осторожно прошли свой передний край, миновали боевое охранение. Дальше траншей нет. Местность открытая. Прижимаясь к земле, мы ползем по-пластунски. В лицо бьет пороша. Видимости никакой. Это укрывает нас от немцев, но таит и неприятности – можно сбиться с маршрута.

Подползаем к шоссе. Вспоминаются слова командира батальона. Он был прав. Только мы хотели перескочить шоссе, как всю окрестность, до этого погруженную в темноту, озарило белым молочным светом – в воздухе сразу вспыхнуло несколько ракет. Раздалась длинная дробь пулемета. Где-то впереди ухнуло, из-за насыпи пронеслись пунктирные ленты трассирующих пуль. Присмотревшись к действиям беспокоящихся гитлеровцев, решили: похоже, что они стреляют наугад. И снова наступили тишина и кромешная темень.

По одному переползаем шоссе. Согнувшись и озираясь, двигаемся короткими бросками. Идем час, другой. Метель постепенно прекращается, все четче вырисовываются окружающие предметы и местность. Немецкая передовая осталась позади.

Перед нами, внизу, в беловатых клочьях утреннего тумана, стелющегося почти по земле, вырисовывались темно-серые, крытые камышом хаты. Нас постепенно охватывает тревога: исчезает наше преимущество – темнота и туман.

Во влажном воздухе послышалось пение петуха: на фронте оно было такой редкостью, что мы обрадовались.

– Вот и доползли, – отрывисто сказал лейтенант и махнул рукой. – Ну, еще бросок!

За плетнем – сад. Кажется, тот, который нам нужен. В развесистых яблонях белеет домик – наша надежда и укрытие. Но тут же в душу закрадывается сомнение: а вдруг там немцы? Перемахнув через поблекший от дождей и времени плетень, я вместе с ребятами осторожно пробираюсь к домику. Окружили его с разных сторон. Прислушались. Было тихо, только холодный ветер по-прежнему свистел в ветвях сада, посреди которого, недалеко от крыльца, стоял деревянный столик. Он был таким неожиданным – мирным и добрым на войне, что я, честно говоря, смотрел именно на столик, а не на дом. Зато лейтенант Донской следил за крыльцом. Он махнул рукой, и мы подползли еще ближе к домику. На крыльце появилась женщина. Немного постояв, она вышла в сад. Наверное, она ждала нас.