Записки русского интеллигента
Шрифт:
Отвели нам просторную комнату – хоть танцуй (из этой камеры как раз и был взят молодой водник), но никаких нар не было. Комната – совершенно пустая. Нам пришлось устраиваться прямо на полу. Прогулки отменили: не имелось изолированного двора. Здесь-то я и получил горячий кофе от немки Ивана Исаева, который уже перешёл на работу в милицию.
За время сидения в этом помещении я имел два свидания – одно незаконное с Катёнушкой, его устроил А. А. Богомолец, а другое официальное с В. В. Голубевым, который замещал меня как ректора {569} . Александр Александрович Богомолец был каким-то консультантом при тюремной больнице и провёл в лабораторию Катёнушку под видом медицинской сестры, а меня через «глазок» известили, чтобы я записался на приём в амбулаторию. Нам врачи дали возможность поговорить в отдельной комнате. Катёна принесла мне гостинцев и даже папирос: она знала, что я в тюрьме закурил. Сама Катёнушка была бодра, да и дома всё было слава Богу.
569
Владимир Васильевич Голубев (1884–1954) исполняющим должность ректора Саратовского университета являлся с апреля 1921 по 11 января 1923 года.
Другое свидание было устроено совершенно официально. Владимир Васильевич Голубев подал заявление администрации, что ему как заместителю ректора необходимо переговорить с заключённым ректором. Разрешение было получено, и мы с ним долго и почти свободно беседовали в отдельной комнате. Правда, присутствовал «страж», но он нам не мешал и держался в стороне.
От Владимира Васильевича я узнал интересные вещи. По поводу массовых арестов в Саратове из Москвы была прислана комиссия во главе со Смидовичем – выяснить причину этих арестов, в частности, причину ареста моего, Бенешевича и других. Комиссия будто бы потребовала, чтобы арестованным были предъявлены обвинения или, если таковых предъявить нельзя, арестованные должны быть освобождены. Саратовские власти, которые этот массовый арест осуществили, отвечали, что они обвинений, достаточно обоснованных для возбуждения судебного дела, предъявить не могут, но и освобождать массу людей также не решаются, это-де произведёт «сенсацию». Заведующий губ. ЧК (кажется, Петров) был вызван в Москву, но по дороге он заразился сыпным тифом и вскоре умер {570} .
570
Возможно, речь идёт о Григории Ивановиче Петрове; о его смерти сообщалось в «Саратовских известиях» 21 мая 1921 года.
Точной хронологии, в какой происходили эти события, я не помню, да, может, целиком её я и не знал. Говорили, что московская комиссия будто бы всё же распорядилась часть арестованных освободить, в число их попали Бенешевич и ряд других, а относительно меня и тех, кто оставался в нашей компании (Какушкин, Быстренин, Образцов, Славин…), распорядилась переслать эту группу в Москву {571} .
Оказалось, поводом к арестам явилась нервозность ЧК, вызванная действиями какого-то полковника Антонова {572} , который с небольшим отрядом буйствовал в Саратовской области: грабил поезда, жёг станции [51] .
571
Точной даты этапирования В. Д. Зёрнова и других заключённых в Москву установить не удалось. Однако из письма В. Д. Зёрнова жене от 14 апреля 1921 года (см.: Соломонов В. А. «Поводом к арестам явилась нервозность ЧК…» (Письма В. Д. Зёрнова жене Е. В. Зёрновой. Март – май 1921 года) // Русская наука в биографических очерках. СПб., 2003. С. 444.) можно предположить, что выехали они не позднее 13 апреля и прибыли на место 18 апреля 1921 года.
572
Александр Степанович Антонов (1890–1921), сын слесаря-кустаря. В 16 лет примкнул к боевой организации неонароднического направления; в 1917–1918 годах проходил службу в должности начальника милиции Кирсановского уезда Тамбовской губернии. В 1920–1921 годах руководил антисоветским мятежом в Тамбовской и части Воронежской губерниях. Полковничьего чина не имел.
51
Мы на пути в Москву видели разграбленные вагоны и догорающие станции. – Прим. В. Д. Зёрнова.
Должно быть, в конце четвёртой недели Великого поста, в чудный тёплый весенний день нас под конвоем повели из узилища к вокзалу. Мы проходили мимо университета, и студенты встречались на нашем пути, они, конечно, сейчас же сообщили в университете, что нас, по-видимому, отправляют в Москву.
Хочу отметить, что отношение и товарищей, и студентов к нам, арестованным, было исключительно хорошее. Никто от нас не отрекался, как это вошло впоследствии в моду (и приводило иногда к «курьёзам» – отрекутся от арестованного товарища, а его возьмут, да и освободят, да ещё награду дадут), и все товарищи всячески старались нам помочь и выразить сочувствие нашим семьям.
Когда нас привели на вокзал, то выяснилось – поезд, на котором мы должны были отправляться, только что ушёл. И нас оставили на вокзале до следующего поезда, который должен был отходить только ночью. На вокзале стали собираться товарищи, семейные, студенты. Приехала Катёнушка, пришли все сотрудники по Физическому институту. Принесли продовольствия, денег. Нам разрешили даже разговаривать, но пока было много народу, то разговаривать разрешили только через стол. Мы стояли с одной стороны, а наши посетители – с другой. Потом, когда народ поразошёлся, так как мы на вокзале пробыли целый день, нас поместили в какой-то комнате, и туда пришли мои сотрудники. Катёнушка, простившись со мной, возвратилась домой там ждали её наши ребятки. Проводы получились такие длинные, что я уговорил провожавших идти домой, а мы забрались в товарный вагон, который уже стоял в составе поезда на путях перед вокзалом. Конечно, весь поезд был из товарных вагонов. Классные вагоны вообще в это время почти не ходили.
Нас, арестованных, было, помнится, семнадцать человек. В качестве конвоя с нами были отправлены пять мальчиков в военных шинелях. Старшему из них на вид было лет шестнадцать. В дороге конвоиры предоставляли нам полную свободу, а сами валялись, пели песни и вообще никакого беспокойства нам не чинили.
Всю ночь поезд простоял на путях против вокзала и тронулся только рано утром. Раздвижные двери вагона были постоянно открыты. Ехали мы очень медленно, подолгу простаивали. При таких остановках мы обычно раскладывали на обочине костёр и варили кашу. Но вот на какой-то станции мы с А. А. Образцовым отправились в помещение вокзала, там на стол буфета ставили большой самовар. Мы сбегали за чайниками, но самовар ещё не закипел, буфетчица говорит нам: «Да вы подождите, поезд не скоро пойдёт». Мы остались дожидаться, болтали с буфетчицей. Когда самовар закипел, набрали воды и вышли на перрон, а нашего поезда нет, видим только, как его хвост уходит уже за семафор, а от поезда бежит к нам один из конвоиров с сумкой с документами через плечо.
Получилось довольно чудное положение: в поезде едут пятнадцать арестованных и четыре конвоира без всяких документов, а мы, двое арестантов и один конвоир со всеми документами, сидим на вокзале. Пришлось обратиться к начальнику станции: рассказали ему, кто мы такие и что с нами случилось. Начальник станции был очень приветлив: он успокоил нас и сказал, что часа через два проследует «литерный» поезд и что мы на нём к вечеру догоним наш – «маршрутный», дал нам записку к главному кондуктору, так как вообще билетов не продавали, и мы стали ожидать этот «литерный».
Он также состоял из товарных вагонов, шёл по расписанию. Мы действительно ещё засветло на большой станции увидали на «запасе» наш поезд. Наши конвоиры встретили нас криком «ура».
До Москвы мы добирались целую неделю. Погода всё время была чудесная, и после месячного сидения в камере такая прогулка для нас была просто очень приятной, хотя мы и находились под наблюдением наших молодых конвоиров.
В Кашире в эти времена около вокзала жил с женой и совсем маленьким сыном Катёнушкин младший брат Лёня, он работал машинистом на Рязано-Уральской железной дороге. У Лёни был собственный небольшой домик, хороший огород и садик. Я с одним из конвоиров отправился к Лёне в гости, так как поезд опять долго стоял на «запасе». Лёня угощал меня и на дорогу дал продуктов. В Кашире же нас обогнал поезд, в котором ехал Женя Гюнсбург, – мои товарищи по Саратовскому университету послали его в Москву для подталкивания ходатайства о нашем освобождении и организации передач {573} . Я виделся с Женей на саратовском вокзале перед нашим отъездом, где он и рассказал мне о плане предстоящих действий.
573
В личном архиве В. Д. Зёрнова сохранилось любопытное свидетельство – письмо Е. А. Гюнсбурга Е. В. Зёрновой от 18 апреля 1921 года, в котором говорится:
«Глубокоуважаемая Екатерина Васильевна! Как рад, что застал Володю в Москве и могу сообщить Вам. Не смотря на то, что приехали к вечеру вчерашнего дня – кой-что удалось сделать; чем больше соприкасаюсь с людьми, идущими навстречу, тем более крепнет вера в скорый благополучный исход и возвращение обратно в Саратов. Я послал Вам письмо из Бирюлёво, но не могу быть уверен, что Вы его получите скорее этого, а потому ещё раз опишу сцену встречи с Вл. Дм. и остальными в Кашире.
Вчера утром проснулись, подъезжая к К[аши]ре. Поезд подходит, и на перроне стоит Вл. Дм., Ник. Мих. [Какушкин] и др[угие]. Первый момент я побоялся даже передать об этом Бор. М. [Соколову], думая, что просто показалось. Поезд останавливается, и к моему окну подходит наш Вл. Дм. Описать радость встречи не берусь, слёзы радости одновременно выступили к[а]к у меня, т[а]к и у него. Оказалось, что они медленно, но нигде не бывая по пересыльным тюрьмам, в течение четырёх дней добрались до К[аши]ры. Вид и настроение от такой, по словам Вл. Дм., странной, но и интересной в своём роде поездки, хорошее. Снабдили их хлебом и провизией, что было очень кстати. Деньги не взяли, боясь, что могут быть отобраны в М[оскве]. Пробыли вместе минут 10–15, оставив их в К[аши]ре, поехали дальше.
Эта встреча особенно ценна, помимо материальной поддержки, в душевном их успокоении и воочию убедились в том, что мы по дороге в М[оск]ву. Им казалось, что непредвиденные обстоятельства могут задержать нас или же совсем не выпустить из Саратова. Теперь и сидеть-то будут легче, с сознанием присутствия тут же людей, о них заботящихся. Итак, начало нашей поездки хорошее. Вчера весь день было приятно и светло на душе. Вечером был у Иверской Божьей Матери и заказал молебны на неделю о здравии их.
Дорогая Екатерина Васильевна, не смущайтесь, если не будете продолжительное время получать писем, ведь не всегда найдёшь оказию, а, по словам родни Б. М. С[около]ва, у которых я временно остановился, письма по почте зачастую не доходят. Возможно, что перейду к дочери Вормса – Разумовской В. В.; единственно, что против такой перемены местожительства, – безумная даль от мест, которые мне часто придётся посещать. Пока, не наверное, удалось узнать, что их переведут в Таганскую тюрьму, что от Р[азумовск]их находится на расстоянии 8–10 вёрст, а от квартиры Соколовых – вдвое ближе.
Посетив вечером кой-кого из профессоров, которые имеют данные к тому, что благодаря связям некоторым из их числа, удастся проникнуть к лицам с большим весом в том мире, который нас особенно сейчас интересует. Утром был у Макаровых, которые также со своей стороны принимают самые решительные меры по тому же вопросу.
Ещё раз от себя и от Вл. Дм. прошу не особенно волноваться, теперь каждый день приближает нас к благополучному финалу. Сообщать буду обо всех новостях при каждом удобном случае.
Поклон и поцелуй от Вл. Дм.
Преданный Вам. Ваш Евгений» (Коллекция В. А. Соломонова).
Поместиться он должен был у Вари Разумовской [52] . И передачи организовывала главным образом Варечка. Сестра моя Наталья Дмитриевна как-то панически восприняла события и старалась держаться подальше от хлопот, да и связей у Макаровых особенных не было. Женя должен был познакомиться с П. П. Лазаревым, который хотя ещё и не был академиком {574} , но в Наркомздраве имел большой вес, был в хороших отношениях с Семашко и другими заправилами Наркомздрава.
52
Варечка Разумовская, дочь В. В. Вормса, вышла замуж за сына В. И. Разумовского, Владимира Васильевича, который уже кончил Московский университет и работал химиком на заводе; они и жили при заводе на Большой Садовой. – Прим. В. Д. Зёрнова.
574
Неточность; Пётр Петрович Лазарев (1878–1942) являлся ординарным академиком по Отделению физико-математических наук (физика) Российской АН с 4 марта 1917 года.
Прибыли мы на Саратовский вокзал в Москве ровно через неделю после нашего выезда из Саратова рано утром. Пешком с вещами в руках отправились на Лубянскую площадь (потом – площадь Дзержинского), где помещалась ВЧК. Конечно, идти по родной Москве посреди улицы под конвоем было обидно. Особенно трудно было идти И. Я. Славину, он уже был очень стар и очень плохо видел. С нами прибыла и одна старуха (кажется, Бок), которая была арестована просто за дворянское происхождение, да при обыске у неё нашли портреты членов императорской фамилии.
Однако понемножку мы всё же добрели до Лубянки. При регистрации мы сдали все имеющиеся у нас деньги, золотые и серебряные вещи. Деньги я отдал, но обручальное кольцо вовремя надел на третий палец, с которого его можно снять только при помощи мыла. Мне его оставили.
После регистрации нас отправили во внутреннюю тюрьму, которая помещалась здесь же. Там нас встретила пёстрая и шумная компания. Тут были и участники ночных попоек, и мелкие воры, и люди просто подозрительные. Нами сначала заинтересовались, обступили, стали расспрашивать, но мы не склонны были завязывать знакомства, и от нас отстали.