Записки русского интеллигента
Шрифт:
Нашим выступлением начинался весь концерт. Театр был переполнен. В левой нижней литерной ложе сидели члены правительства во главе со Сталиным. Но я сидел в первых скрипках спиной к этой ложе и не решался оборачиваться, чтобы рассмотреть наших высоких слушателей {655} .
Другое музыкальное предприятие – поездка в студенческой компании в Ленинград! Случилось это несколько позже, в конце января – начале февраля 1937 года. Я без отрыва от основной своей работы читал лекции в вечернем институте имени Бубнова. Когда же Бубнова «изъяли» из жизни, во всех институтских бумагах его имя густо замарали чернилами {656} . Я уже понемножку устранялся от чтения в нём и передавал дела Е. А. Ляхову, моему ученику по Саратову, но связи с институтом ещё поддерживал.
655
Имеется в виду торжественный концерт, посвящённый 18-ой годовщине Великой Октябрьской социалистической революции, проходивший 6 ноября 1935 года на сцене Большого театра.
656
Речь идёт о Московском машиностроительном институте, до 1937 года носившем имя наркома просвещения РСФСР А. С. Бубнова. Манипуляции с зачёркиванием его имени на официальных бланках института, о чём пишет мемуарист, вызваны были арестом наркома 17 октября 1937 года, завершившимся вынесением ему 1 августа 1938 года смертного приговора.
Студенты этого института как-то просили меня участвовать в их самодеятельном вечере, и мы играли там квартет в составе: я, Мура (вторая скрипка), Жора (альт) и, помниться, Миша Пекарский (виолончель). А потом пристали с уговорами ехать с ними в Ленинград, где в Политехническом институте в Сосновке организовался «слёт самодеятельности студентов машиностроительных ВТУЗов». От МВТУ отправлялся струнный квартет, а от Бубновского института – два неплохих певца (Никитин и Руновский) [60] . Было, конечно, чудновато мне, 59-летнему, участвовать в молодёжном слёте. Однако моё участие давало известное своеобразие самодеятельному коллективу Бубновского института, так сказать, демонстрировало близость студенчества с профессурой, и я согласился. В Сосновке нас встретили очень хорошо, прекрасно разместили и хорошо кормили. Выступали мы в Большом институтском зале и заслужили шумные аплодисменты.
60
Один из них, тенор Никитин, впоследствии бросил инженерную специальность и сделался солистом в Краснознамённом ансамбле. – Прим. Ек. Зёрновой.
1926 год. Поездка в Крым {657}
Сделавшись профессором Института путей сообщения (1924 год), я получил право бесплатного проезда по железным дорогам {658} , и не только я сам, но и все официально числящиеся на моём иждивении члены семьи. Три раза в год можно было выписывать «разовый» билет хоть до Владивостока и обратно.
Первый раз это право я использовал летом 1926 года. Мне очень хотелось показать детям хоть бы кусочек Крыма. Я выписал билет для всего семейства до Севастополя и обратно. А пожить мне предложил в своём «кооперативном» помещении в Бат-Лимане И. А. Лобко, ассистент Н. В. Кашина.
657
У автора – «Наши летние поездки. Бат-Лиман».
658
Правом бесплатного проезда по железным дорогам (в частности, по Рязано-Уральской железной дороге) В. Д. Зёрнов пользовался и раньше, о чём свидетельствуют специальные удостоверения личности, выданные ему Управлением дороги 7 октября 1920 года и 1 июня 1922 года.
Бат-Лиман – очаровательное местечко на берегу моря, у Байдарских ворот. До революции тут было разбросано несколько дач, которые оказались без владельцев. Единственный старый хозяин, продолжавший жить в Бат-Лимане, был тесть академика А. Ф. Иоффе. Остальные же дачи были предоставлены учительскому кооперативу, членом которого и состоял Лобко. Кстати, он располагал верхним этажом дачи, прежде принадлежавшей Врангелю, но, кажется, не тому генералу, который стоял во главе войск, воевавших с частями Красной Армии в Крыму {659} .
659
Имеется в виду Николай Николаевич Врангель (1880–1915), историк, искусствовед, участник первой мировой войны.
До начала августа мы прожили в Дубне. Именно в начале этого лета я получил некоторую сумму денег за издание папиной «Анатомии» {660} и почти всё истратил на ремонт дубненского дома [61] . Мы выехали числа 27 или 28 июля. Я с волнением ожидал, когда появится полоска моря перед Севастополем по правую сторону железной дороги и какое произведёт впечатление на ребят, но и Митюня отнёсся довольно равнодушно к «свободной стихии», и девочки в восторг не пришли. Да, с морем надо сначала познакомиться близко, тогда эта полоска на горизонте может вызвать и волнение.
660
Речь идёт о 13-м издании трёхтомного труда Д. Н. Зёрнова «Руководство описательной анатомии человека» (М., 1890–1892), вышедшем в издательстве Сабашниковых в 1924–1926 годах.
61
За «Анатомию» получили раньше, в [19]23-м году, и купили лошадь и тележку. – Прим. Ек. Зёрновой.
В замечательной панораме «Оборона Севастополя» {661} мы были на обратном пути. В своей жизни я видел две панорамы. И обе оставляли громадное впечатление. Первая, ещё в мои гимназические годы, «Голгофа» Яна Стыка была устроена в здании около Московского цирка на Цветном бульваре {662} . Обе панорамы устроены были одинаково. Зрители помещаются на возвышении посредине громадного цилиндрического здания – как бы на плоской крыше дома, на первом плане постройки и фигуры изображены в натуральную величину, а второй план и даль изображены на огромном полотне, охватывающем всё здание. Получается впечатление полной реальности {663} .
661
Монументальный исторический памятник, увековечивший героизм защитников Севастополя во время Крымской войны 1853–1856 годов, работы известного русского художника-баталиста, академика Петербургской Академии художеств Франца Алексеевича Рубо (1856–1928). Над огромным живописным полотном (длина 115 м и высота 14 м) художник работал с 1901 года по 1904 год в специально оборудованном круглом павильоне в Мюнхене, там же готовился и предметный (натурный) план общей площадью около тысячи квадратных метров. Для всеобщего обозрения панорама была открыта 27 мая 1905 года.
662
Ян Стыка (1858—?), польский живописец-монументалист; учился в Венской академии художеств, в Риме и у Яна Матейки (1838–1893) в Кракове; автор ряда картин на библейские сюжеты, серии палестинских этюдов и иллюстраций к «Quo vadis» Генрика Сенкевича (1846–1916), а также популярных художественных панорам.
Выставка-панорама Я. Стыки «Голгофа» на Цветном бульваре в Москве открылась 12 ноября 1900 года, вызвав жаркую полемику в печати, упрекавшей автора в профанации религиозного сюжета (см.: Московские ведомости. 1900. 18 декабря). В 1911–1913 годах панорама «Голгофа» демонстрировалась также и в Саратове в специально построенном для этого круглом здании на Митрофановской площади (на месте нынешнего сквера на пересечении улицы Вавилова и Мирного переулка). В 1912 году здесь же была развёрнута новая картина-панорама Я. Стыки «Мучения христиан в цирке Нерона», фрагменты которой сохранились в репродукциях на старых открытках (см.: Максимов Е. К., Сафронов Ю. А. Старый Саратов на фотографиях и открытках. Саратов, 2004. С. 214–215).
663
Делясь полученными от посещения панорамы «Голгофа» впечатлениями, корреспондент «Саратовского листка» писал: «В здании тихо. Царит полумрак. Входите на круглую площадку, устроенную в центре панорамы на возвышении, и перед вами открываются Палестинские дали, синеющие горы, песчаные холмы, сливающиеся на горизонте с голубым небом. Перед вами – Иерусалим и его окрестности, толпы народа, Голгофа с тремя крестами.[…]
Вид Иерусалима и его окрестностей срисован с купола храма Гроба Господня. Художник перенёс на полотно всю открывающуюся перед ним панораму. Это полотно, длиною в 146 аршин, натянуто на стенки круглого здания сплошной лентой. […] Художник достиг больших результатов: в картине много света, воздуха.
Нижний край полотна переходит в рельефные изображения предметов, в декорации, в «натуру». Грань, отделяющую картину от „натуры“, нельзя уловить сколько бы вы ни напрягали зрения. […] Во всей картине много движения, жизни. Она погружена в полумрак, ибо изображает момент конца затмения, бывшего „от шестого часа до часа девятого“» (Саратовский листок. 1911. 3 мая).
Далее из Севастополя ехали местами, где когда-то происходили бои и где осталось лежать много и наших, и врагов – и все они объединены общей участью. Наконец, по плохому шоссе, идущему зигзагами, мы потихоньку спустились к дачному посёлку. Дачка оказалась очаровательной. Буквально в одной минуте от берега моря. А лес – до самой воды. Очень милое семейство Лобко – там была его жена с двумя детьми. Нам предоставили две комнаты. Правда, никакой обстановки в комнатах кроме топчанов не было. Набили соломой мешки – вот и вся обстановка. Но элементарность обстановки вполне искупалась чудесной нетронутой природой и дивным морем. Имелись отдельные маленькие пляжи, отгороженные друг от друга скалами. Был и более просторный общий пляж, но все предпочитали отдельные маленькие пляжи, где можно было купаться без специальных купальных костюмов. Питались мы в центральной даче. Кормили не Бог знает как, но зато это стоило какие-то гроши – чуть ли не по рублю в день с человека. Была и лавчонка, где можно было кое-что подкупить.
Я, конечно, скоро перезнакомился с множеством народа. Гуляли больше в самом Бат-Лимане. Ходили с молодёжью довольно далеко по берегу в сторону Балаклавы. С нами ходила и дочка А. Ф. Иоффе Валя, тогда она была прехорошеньким подростком и, по-моему, не прочь была пофлиртовать с Митюней, но он никаких шагов в этом направлении не делал. Отправлялись мы всей компанией (и Катёнушка решилась) в дальнюю прогулку в сторону мыса Сарыч. Как-то А. Ф. Иоффе для всей публики рассказывал о своей поездке в Америку, откуда он только что возвратился. Бывали мы в гостях. Старик, тесть Иоффе, угощал нас виноградом из собственного виноградника. Устраивали в соседней даче самодеятельный концерт. Я активного участия не принимал: при мне не было моего инструмента.
Прожили мы здесь недели две и решили ещё прокатиться через Байдарские ворота до Алупки, где жила в этом время Наташа Власова. Рано утром 28 августа мы на линейке выехали в Алупку. К селению Байдары мы проехали через какую-то деревушку и через Байдарские ворота к Форосу и дальше прямо до Алупки. Наташа писала нам, что в Алупке чудно и что её хозяева живут чуть ли не во дворце, но оказалось, что «дворец» – это двухэтажный довольно грязный дом. Алупкинский чудесный парк весь вытоптан отдыхающими, которые в одних трусах сидят под лаврами и олеандрами и играют в «три листика»; в маленьких прозрачных озерках, на тихих водах которых, бывало, плавали лебеди, теперь валяются консервные банки. Двадцатые годы были ещё временем, когда изгонялся старый дух аристократического Крыма. Несмотря на всё, самая поездка была интересна.
В Алупке мы переночевали одну ночь и во второй половине дня 29 августа двинулись обратно. Ночевали в Байдарах. Наш извозчик-татарин привёз нас к своим знакомым. У татар всегда было чисто и они всегда были приветливыми и радушными хозяевами.
Я, как всегда, записывал все расходы до копейки. Трёхнедельное путешествие обошлось в 200 рублей – по 40 рублей на человека.
1927 год. Гагры
Летом 1927 года мы опять жили в Дубне, а в августе проехали по Кавказскому побережью, где я сам никогда не бывал. Гагры – это бывшее имение принца Ольденбургского, в нём сохранился его дворец, превращённый в санаторий, и несколько гостиниц. Самая привлекательная гостиница – «Деревянная», или «Гагрипш», у самого парка. Она была куплена принцем Ольденбургским в Париже после выставки 1900 года и в разобранном виде на пароходе доставлена в Гагры, где и поставлена на новый фундамент.
В Старых Гаграх есть турбаза – в громадном здании бывшей гимназии, которую основал и содержал прежде Ольденбургский для больных детей. Этой турбазой заведовал муж падчерицы А. М. Кезельмана. Её мы на всякий случай известили о нашем приезде. Доехали мы благополучно до Сочи, тогда железная дорога доходила до Адлера, но из Сочи непосредственно в Гагры ходили открытые автобусы. Нам удалось сейчас же получить места в автобусе, так что Сочи мы совсем почти не видали.
Уж совсем стемнело, когда мы приехали в Старые Гагры. Везде огоньки, ярко освещённые электрическими лампочками палатки, заваленные разными фруктами. Всё производило театральное впечатление. Мы взяли извозчика (линейку) и велели везти нас в турбазу. По дороге увидали «Деревянную гостиницу», которая была вся ещё освещена, но мы почему-то не попытались зайти туда и сразу устроиться. Бывшая гимназия, а теперь турбаза, располагалась на выезде из Старых Гагр. Подъехали мы к ней в полной темноте. Взяв в руки вещи, стали взбираться по довольно крутому подъёму. Кто-то шёл нам навстречу. Оказалось – это как раз Наташа, падчерица А. М. Кезельмана.