Записки русского интеллигента
Шрифт:
Я был зачислен сверхштатным профессором в университете, но фактически занимался семинаром с одной группой и через год бросил это. Когда организовался Научно-исследовательский институт при кафедре физике Первого университета, я был зачислен в его действительные члены {612} . Я уже работал в МИИТе, и мне удавалось кое-что делать и по научной части. Я напечатал в «Трудах МИИТа» «Табличный и механический гармонический анализ» {613} и докладывал эту работу с присоединением к ней акустических кривых человеческого голоса (материал статьи, вышедшей ещё в Саратове {614} ), разложенных анализатором Мадера. Этот доклад я делал на годичном заседании Лебедевского общества {615} , которое вообще заседало совместно с исследовательским институтом. Затем я исследовал, применяя свои фонометры, звукопроводность строительных материалов, потом – теплопроводность строительных материалов {616} с помощью специально построенного для этой цели прибора. Ещё было выполнено совместно с П. А. Брянцевым исследование внутреннего трения при кружильных колебаниях. Все эти работы напечатаны в «Трудах МИИТа» и докладывались на заседаниях общества.
612
Институт физики и кристаллографии при физико-математическом факультете Московского университета (так до 1927 года официально назывался НИИФ) был основан в 1922 году на базе существовавшего с 1904 года Физического института при Московском университете (ул. Моховая, 11; ныне в этом здание расположен Институт радиотехники и электроники РАН).
Кандидатом в действительные члены НИИФа В. Д. Зёрнов был избран 7 февраля 1923 года.
613
См.: Зёрнов В. Д. Табличный и механический гармонический анализ (Таблицы Ципперера и гармонический анализатор О. Мадера) // Труды МИИТ. 1926. № 2. С. 5–16.
614
Речь идёт о работе В. Д. Зёрнова «Фонограммы гласных человеческой речи» (ИИНУ. 1916. Т. VII. Вып. 1. С. 115–126).
615
«Физическое общество имени Лебедева (вначале – Московское физическое общество) было создано в 1911 году (устав зарегистрирован 16 марта 1911 года). Согласно параграфу первому устава, […] Московское физическое общество имело своей целью: „а) способствовать своими трудами успехам физики; б) оказывать своим членам содействие в их научных занятиях физикой…“. Время создания – всего через два месяца после известного „дела Кассо“ – говорит об идеологической подоплёке деятельности общества: очевидно, – замечает А. В Андреев, – это была попытка вывести университетскую физику из-под опеки государства. Как указывалось в одном из отчетов, […] общество „было призвано на свет для продолжения той бодрой работы, которая до того времени с успехом протекала на коллоквиумах при физическом институте университета под руководством… Петра Николаевича Лебедева“. Общество планировало проводить регулярные открытые и закрытые собрания; иметь собственную библиотеку и читальный зал; организовать собрание приборов, музей, лабораторию; издавать на русском или иностранном языке журнал. Также планировалось финансово поддерживать членов общества. Средства предполагалось получать в виде членских взносов, пожертвований, доходов от издательской и другой деятельности. […] К концу 20-х годов отношение большинства физиков к Лебедевскому обществу претерпевает существенное изменение. Не позднее 1931 г. деятельность Общества прекратилась» (Андреев А. В. Указ. соч. С. 57, 59).
Первым председателем Московского физического общества являлся П. Н. Лебедев, в 1912–1920 годах – А. А. Эйхенвальд, с 1920 года исполняющим обязанности, а с 4 апреля по 25 декабря 1925 года председателем был избран Г. (Ю.) В. Вульф, в 1925–1931 годах – Н. П. Кастерин.
Членом Совета Московского физического общества имени П. Н. Лебедева Зёрнов был избран 4 апреля 1925 года.
616
Имеются в виду работы В. Д. Зёрнова, выполненные в соавторстве с П. А. Брянцевым: «К вопросу о звукопроводимости строительных материалов» и «Определение теплопроводности некоторых строительных материалов» (Тр. МИИТ. 1929. № 10. С. 265–272, 279–285).
Был такой «процесс промпартии» {617} , и во всех учреждениях происходили собрания, на которых было принято требовать смертной казни для членов промпартии. Состоялось такое собрание и в исследовательском институте. Председательствовал на нём директор института Гессен {618} . Большинство членов института более или менее удачно обходили вопрос о смертной казни, но звучали и весьма «подхалимские» речи. Не хочу называть имён – люди ещё живы, и многие из них сейчас занимают крупные посты {619} .
617
Имеется в виду судебный процесс по делу о «Промышленной партии», проходивший с 25 ноября по 7 декабря 1930 года в Москве. Руководителей этой «антисоветской подпольной» организации обвиняли в подготовке и осуществлении в 1925–1930 годах вредительских акции в промышленности и на транспорте СССР.
618
Борис Михайлович Гессен (1893–1936), физик по образованию, занимался также философскими проблемами естествознания, с 1919 года член РКП(б). Директором НИИФа он был назначен в 1930 году. В 1933–1934 годах являлся также первым деканом физического факультета МГУ, а с 1934 года – заместителем директора Физического института АН СССР.
Характеризуя его роль в истории НИИФа, А. В. Андреев пишет: «Многими современниками Б. М. Гессен воспринимался как типичный „красный директор“. […]
Важной особенностью позиции Гессена-администратора (и Гессена-философа) была его публичная поддержка теории относительности и квантовой механики.[…] Известен Гессен также своим вкладом в историю естествознания. Его доклад „Социальные корни механики Ньютон“ на лондонском конгрессе по истории естествознания в 1931 году вызвал огромный резонанс среди историков науки и до сих пор рассматривается в качестве классического труда в русле экстерналистского подхода к истории естествознания.
Однако наибольший вклад в советскую физику Б. М. Гессен внёс именно своей деятельностью в качестве «красного директора» НИИФа, обеспечившей возможность «научного директорства» (по выражению Гамова) Л. И. Мандельштама» (Андреев А. В. Указ. соч. С. 68–69).
619
Вероятно, имеются в виду сотрудники НИИФа, входившие в «группу академика Мандельштама», академики АН СССР: Леонид Исаакович Мандельштам (1879–1944), Сергей Иванович Вавилов (1891–1951), Игорь Евгеньевич Тамм (1895–1971) и Григорий Самуилович Ландсберг (1890–1957).
Как известно, одну из главных ролей в промпартии играл профессор Рамзин. Он долго был репрессирован, но впоследствии освобождён и, более того, награждён {620} . Не знаю, приходилось ли людям, требовавшим для него смертной казни, встречаться с этим человеком, и если да, то как они при этом себя чувствовали?
В своём выступлении на этом «обличительном» собрании я сказал, что Советская власть так себя зарекомендовала и в настоящее время так сильна и устойчива, что я «удивляюсь» членам промпартии, если они действительно организовали заговор против власти! Гессен оборвал меня и заявил, что надо не удивляться, а возмущаться. Говорил он очень резко и закончил заявлением, что мне с ним, Гессеном, «не по дороге».
620
Леонид Константинович Рамзин (1887–1948), теплотехник, участник разработки плана ГОЭЛРО, один из организаторов и первый директор (1921–1930 гг.) Всесоюзного теплотехнического института. В 1930 году был осуждён по делу «Промпартии», но вскоре амнистирован. Лауреат Государственной премии СССР (1943).
На другой день я подал в президиум исследовательского института заявление с просьбой освободить меня от звания и обязанностей действительного члена. Через некоторое время Гессен был снят с должности директора института, арестован и, по-видимому, «ликвидирован». По крайней мере, больше он уже не появлялся и никаких официальных сведений о его судьбе не было {621} . Хорошо, что мне с ним оказалось «не по дороге».
Я невольно перестал в моих воспоминаниях держаться хронологического порядка…
621
Б. М. Гессена арестовали в августе 1936 года и 20 декабря того же года расстреляли. Подлинные причины его ареста неизвестны. По официальной версии поводом для этого явилось его руководство нелегальным философским кружком при кафедре истории и философии естествознания Московского университета (см.: Андреев А. В. Указ. соч. С. 79–81, 238).
С Ломоносовским институтом я был связан до самого конца его пребывания в Благовещенском переулке. От него отпочковался Институт сельскохозяйственного машиностроения, который поместился в Черёмушках, и там кафедру получил мой ассистент Б. И. Котов. Позже Ломоносовский институт как-то исчез и восстановился сначала при каком-то заводе, а на его месте появилась Военная академия моторизации и механизации {622} . Я в это время был занят главным образом Путейским институтом {623} и институтом имени Плеханова {624} . В Военную академию устроился Котов, но она в Благовещенском переулке просуществовала несколько месяцев и выехала в Лефортово, а на месте её в Благовещенском переулке в 1932 году появилась Военно-транспортная академия {625} , и профессорами в неё были приняты почти сплошь одни профессора МИИТа, в том числе и я. Потом, в 1937 году, Военно-транспортная академия переехала в Ленинград, а на её место из Ленинграда прибыла Военно-политическая академия {626} . В последней кафедры физики уже не было, но мы продолжали жить в Благовещенском переулке. Военно-политическая академия пыталась нас, правда, выселить, но никакого другого помещения она предоставить нам не могла, и мы занимали там свои квартиры до 1941 года.
622
Военная академия моторизации и механизации имени И. В. Сталина (ныне – Военная академия бронетанковых войск им. Маршала Советского Союза Р. Я. Малиновского), основана в 1932 году в Москве для подготовки командно-штабных и инженерных кадров Российской армии.
623
Путейский институт – так в период с 1913 года по 1924 год назывался Московский институт инженеров транспорта (МИИТ).
624
Московский институт народного хозяйства имени Г. В. Плеханова (МИНХ), основан в 1907 году как Московский коммерческий институт, с 1924 года современное название.
Профессором этого института Зёрнов состоял с 1926 года по 1936 год.
625
Военно-транспортная академия имени Л. И. Кагановича (ныне – Военно-инженерная академия им. В. В. Куйбышева), основана в 1819 году как Николаевская инженерная академия в Петербурге (с 1932 года в Москве).
В должности профессора этой академии Зёрнов находился с 1932 года по 1 марта 1938 года.
626
Военно-политическая академия имени В. И. Ленина, основана в 1919 году в Петрограде (с 1938 года в Москве).
В весеннем полугодии 1924 года я сильно захворал, а после выздоровления я подал заявление об уходе ректору II университета Намёткину и по конкурсу получил кафедру в теперешнем МИИТе {627} . Если в МИИТе и есть недостатки, то, по крайней мере, там я сам себе голова и никаких «партнёров» на кафедре нет. В таком же положении я себя чувствую и в МВТУ, где я взял совместительство после переезда Военно-транспортной академии в Ленинград {628} .
627
Профессором и заведующим кафедрой физики МИИТа В. Д. Зёрнов работал с 1 августа 1924 года по 1 октября 1946 года (по день смерти).
628
Московское высшее техническое училище имени Н. Э. Баумана (МВТУ; ныне – Московский государственный технический университет) – крупнейший в России научно-исследовательский центр машино– и приборостроения, основан в 1830 году как ремесленное училище; с 1868 года – Императорское Московское техническое училище, с 1917 года – МВТУ.
Должность профессора по кафедре физики МВТУ Зёрнов совмещал с основной научно-педагогической деятельностью в МИИТе с 1 сентября 1938 года по 1 октября 1946 года (по день смерти).
Дело об «оскорблении» Чувикова
Это было в году 1923-м {629} . Яблочный сад в то время находился ещё в нашем распоряжении и мы по мере возможности охраняли яблоки от разграбления. В особенности надо было ожидать усиленного грабежа ночью под второй (яблочный) Спас. Я попросил нашего сторожа Егора {630} подежурить ночью в огороде, где росли особенно сладкие соблазнительные яблоки.
Андрей Чувиков, в это время уже вполне «освоивший» дом, в котором он жил как наш служащий (от серпуховских властей он получил удостоверение, что этот дом принадлежит ему) {631} , состоял в сельской пожарной дружине, чуть ли не был её начальником. Деятельность пожарной дружины проявлялась прежде всего в том, что старенькая пожарная машина, с которой я в былые годы многократно участвовал в тушении пожаров, которая в полной готовности с дюжиной брезентовых вёдер стояла в сарайчике около нашего дома, была «обобществлена». Я долго не мог добиться, куда она последовала. И только несколько лет спустя, когда в Ермолове прорвало плотину и обнажилось дно пруда, я обнаружил остатки нашей машины. Правда, тогда существовала общественная машина, которая стояла в сарае, помещавшемся на бугре против церкви. По правилам всё оборудование должно было быть всегда наготове. Но каждый раз, когда где-нибудь в соседней деревне возникал пожар и надо было выезжать с машиной, оказывалось, что что-нибудь исчезло – то упряжи нет, то у телеги, на которой стояла машина, не хватает колеса. Тогда подымался крик, все бегали, и выезд задерживался, и я всегда с моей машиной прибывал на место пожара раньше, чем общественная машина.
629
Описываемые события произошли в марте 1925 года.
630
Имеется в виду Егор Алексеевич Нюнин, нанятый 16 июля 1929 года сторожем в дубненскую усадьбу Зёрновых с оплатою 20 рублей в месяц. Первое трудовое соглашение с ним В. Д. Зёрнов заключил 21 декабря 1923 года. В нём говорилось:
«Мы, нижеподписавшиеся профессор Владимир Дмитриевич Зёрнов с одной стороны и Егор Алексеевич Нюнин с другой стороны, заключили нижеследующее условие с 1 января 1924 года.
Я, В. Д. Зёрнов, даю Нюнину помещение, отопление и освещение и, кроме того, в месяц: 1 пуд чёрной муки, десять ф[унтов] крупы,? ф[унта] чаю, 1 ф[унт] сахару,? ф[унта] табаку, картофель и молока к чаю. Кроме того, уплачиваю Нюнину по 5 р[ублей] червонных ежемесячно. Я, Е. А. Нюнин, за предоставленное мне довольствие обязан ходить за скотиной, принадлежащей профессору Зёрнову и исполнять мелкую работу по домашнему хозяйству.
До 1-го января 1924 года никаких претензий друг к другу не имеем.
21/XII [19]23 [года]
Проф[ессор] Вл[адимир] Зёрнов
Егор Нюнин» (Коллекция В. А. Соломонова).
631
Летом 1922 года А. С. Чувиков возбудил одновременно два ходатайства: 1) перед Лопасненской земельной комиссией о наделении его землёй в пределах зёрновской усадьбы и 2) перед Народным судом о признании за ним, Чувиковым, права собственности на ряд хозяйственных построек (двор, сенной сарай и погреб) и на избу для рабочего. Испрашиваемое право собственности на часть построек из владений Зёрнова истец получил через постановление Народного суда от 18 декабря 1923 года, основанном на: «а) личном заявлении Чувикова, б) отношении Серпуховского коммунального отдела от 20/XI–23 года с резолюцией завед[ующего] коммунотделом с предложением Лопасненскому волисполкому закрепить дом со всеми надворными постройками за Чувиковым, сдав таковые Чувикову в аренду на 5 лет вместе с участком земли, примыкающим к постройкам» (Коллекция В. А. Соломонова).
Так вот, Егор вечером пятого августа отправился в огород на сторожбу. Когда стемнело, Егор, чтобы обнаружить свою бдительность, развёл небольшой костёр.
Сижу я дома и слышу, на огороде какой-то шум, крик. Я отправился посмотреть, что там происходит. Подхожу и вижу, что около костра собралось несколько ребятишек, а Егор препирается с Чувиковым, который требует в качестве начальника пожарной команды, чтобы костер был потушен, так как от него-де может произойти пожар. И хотя я видел, что никакой возможности возникновения пожара не было – костер находился далеко от нашего сарая и тем более далеко от дома Чувикова, но чтобы прекратить весь этот шум, велел Егору либо загасить костёр, либо перенести его в то место, которое укажет «начальник пожарной дружины». Сделав это распоряжение, не вступая в дальнейшие разговоры, я развернулся и пошёл домой. На плотине я встретил Митюню, который бежал, чтобы принять участие в событии. Я взял его за руку и говорю:
– Пожалуйста, не связывайся, ты знаешь, с кем имеешь дело!
– Известно, со сволочью, – ответил он и пошёл со мной к дому.
Тогда я не обратил внимания на Митюнин ответ, тем более что мы были уже на значительном расстоянии от огорода и нашего разговора, казалось, никто слышать не мог. Я совершенно забыл о нём. Но через несколько дней является милиционер и спрашивает, не оскорблял ли я Чувикова?
– Нет, – ответил я. – Ни коим образом оскорблять я его не мог, так как ни в какие разговоры с ним не вступал.
Тогда милиционер попросил позвать Митюню и просил его рассказать, как было дело. Митюня (тогда ему было 16 лет) обстоятельно рассказал все, что я сейчас записал, не скрывши и своей реплики. На этом допрос окончился. Но в начале сентября, уже в Москве, мы получили повестки из Серпуховского суда, которые вызывали нас по уголовному делу об «оскорблении» гражданина Чувикова – Митюню как обвиняемого, а меня как свидетеля.
Делать нечего, с утра в назначенный день мы отправились в Серпухов. Тотчас по приезде, уже в здании суда, я обратился к «заступнику» и просил его взять на себя защиту обвиняемого. Не помню фамилии этого милого человека. Он тут же потребовал «дело», пробежал его глазами и с видимым удовольствием согласился.
Мы долго ожидали своей очереди. Наконец, началось наше дело. Помнится, сначала говорил истец. Но Чувикову вовсе не было интересно судиться с Митюней, ему всячески хотелось задеть и опорочить меня. Тут он во всю старался изобразить мои «преступления». Уверял, что я будто бы угрожал сжечь его дом и всю деревню, упоминал, что я в 1921 году сидел в тюрьме, а об Митюне ничего не говорил, – он его и не видал. Потом были допрошены вызванные Чувиковым свидетели. Их было двое. Первый, приятель Чувикова – Пётр Ефимович Михеев. К моему удивлению Михеев заявил, что хотя он и был около костра, но из показаний Чувикова ничего подтвердить не может, так как ничего не слыхал. Так и осталось непонятным, почему Чувиков указывал на него как на свидетеля моих «преступных умыслов». Вторым свидетелем был мальчонка, который, как оказалось, шёл за мной от костра по плотине. Он слышал весь разговор с Митюней и, конечно, передал его Чувикову. И здесь на суде он честно рассказал, как было дело. Затем опросили меня. Я, не отрицая возможности такого разговора, сказал, что так мало придал значения реплике Митюни, что точно и не помню подробностей. Не помню, был ли опрошен «главный обвиняемый»?