Чтение онлайн

Однако длительное пребывание в ледяной воде не могло пройти бесследно для строителей моста. Было ясно, что многих из них ждут неизлечимые заболевания, а то и смерть.

Меньше года был я секретарем Военного трибунала 36-го района авиационного базирования. Это был конец 1942 и начало 1943 года. Наш район включал батальоны аэродромного обслуживания от Адлера до Сухуми, входил в 5-ю Воздушную армию. Авиационные соединения этой армии были заняты в тот период бомбежкой Украины, оккупированной немцами. На Украину они летали с кавказских аэродромов. Штаб нашего района и соответственно Военный трибунал находился сначала в селе Верхние Мерхеули около Сухуми, а потом в Новоафонском монастыре. Для рассмотрения дел состав нашего трибунала курсировал от Адлера до Сухуми. Дела рассматривались на аэродромах, где базировались авиационные полки, а иногда судили и военнослужащих из батальонов аэродромного обслуживания.

Летчики проявляли героизм в каждом боевом вылете. Самолеты возвращались с Украины после выполнения задания с пробоинами, с висящими кусками обшивки, с серьезными повреждениями. Казалось удивительным, как этот самолет смог дотянуть до своего аэродрома, и уж совсем нельзя было себе представить, что он сможет когда-нибудь снова подняться в воздух. Но самолетов не хватало, и техники в полной темноте, ибо светомаскировка соблюдалась строго, приводили их в порядок, латали, подклеивали, ремонтировали. Спустя несколько часов самолеты снова поднимались в воздух и летели снова бомбить Украину, оккупированную немцами.

Казалось бы, кого же было судить в авиационных подразделениях, когда люди проявляли героизм, выдержку, сноровку, техническую смекалку и взаимную выручку.

Но еще до службы в авиации я слышал армейское выражение: «Там, где начинается авиация, кончается порядок». Так любили говорить в пехоте, завидуя то ли повышенным авиационным нормам питания, то ли престижности летной службы. Познакомившись с авиацией, я быстро убедился в справедливости слов об отсутствии в авиации порядка. Хотя самолетов не хватало, потери самолетов из-за нарушения авиационных правил на своих аэродромах иногда превышали боевые потери. С этими нарушениями было связано много трибунальских уголовных дел. В эксплуатации тогда были ЯКи и ИЛы — самолеты конструкции Яковлева и Ильюшина. Конструкция у самолета ИЛ-10 была такова, что в полете пилот имел в пилотской кабине достаточный обзор для наблюдения. Но при передвижении по аэродрому пилот не имел обзора. Поэтому были частые случаи, когда пилот задерживался с передвижением по аэродрому, за это время менялось расположение самолетов на летном поле, и один самолет при маневрировании натыкался на другой. Часто удар приходился по бензобаку, происходил взрыв и пожар. Приходили в негодность или получали повреждения оба самолета, а иногда наносился ущерб и пилотам. Это происходило из-за нарушения инструкции, требовавшей, чтобы пилот перед самым маневром на аэродроме лично высунулся из кабины и убедился, где расположены на летном поле самолеты.

Такие трибунальские дела рассматривались часто. Запомнилось из них одно дело. Старшего лейтенанта Бердникова, пилота истребительного авиационного полка, судили за подобное нарушение авиационных правил, которое привело к выводу из строя боевого самолета-истребителя. Бердников был не только хорошим пилотом, но и прекрасным техником, хорошо знал материальную часть самолетов, умел их быстро ремонтировать.

Военный трибунал приговорил его к нескольким годам лишения свободы условно, и он был переведен командованием на работу в качестве техника. Он не только умело справлялся с трудной и ответственной работой, но внес очень интересное техническое предложение. У самолетов одной из конструкций был уязвим хвост. Бердников сумел изменить конструкцию самолета так, что на хвосте нашлось место для кабины стрелка-радиста, для соответствующего вооружения, и противник уже больше не мог атаковать этот самолет с хвоста. Техническое предложение Бердникова было реализовано. Мне довелось участвовать в новом заседании нашего Военного трибунала 36-го района авиационного базирования, когда по ходатайству командования с Бердникова была досрочно снята судимость. Но благополучное завершение дела Бердникова — это редкостное исключение. Чаще Летчиков Военный трибунал приговаривал к лишению свободы с отсрочкой исполнения до окончания военных действий, и они в боях должны были искупить свою вину. Многие из осужденных летчиков погибали в воздушных боях, а еще больше погибало, будучи направленными рядовыми бойцами в пехоту и особо в штрафные батальоны.

Боевые летчики так же, как многие офицеры и солдаты на передовой, отрицательно относились к тыловикам, интендантам за плохое снабжение и особо к работникам военных комендатур, требовавшим соблюдения формы одежды, порядка и т. д. Был случай, когда летчики, возвращаясь с боевого задания, обстреляли здание комендатуры Армавира. Велось расследование, но виновных не нашли.

Часто в том беспорядке, который существовал в авиации, было виновато более высокое начальство, а оно попадало под Военный трибунал редко. Между тем головотяпство высокого начальства наносило заметный ущерб ходу боевых действий военной авиации. В наш район авиационного базирования неоднократно прилетали с тренировочного аэродрома авиационные полки, которые не могли участвовать в боях. Большинство летчиков болело. Оказывается, высокое начальство для тренировочного аэродрома выбрало в Армении место, которое известно как малярийное. Летчиков трясло от малярии, они не только летать, но и ходить не могли. Авиационные полки из-за приступов малярии выводились из строя, но сменить тренировочный аэродром высокое начальство не удосужилось на протяжении длительного времени. Чем дольше я имел отношение к авиации, тем справедливее для меня звучали слова пехотинцев: «Там, где начинается авиация, кончается порядок».

Зимой 1942–1943 гг. я находился в поселке Магры в Военном трибунале Черноморской группы войск. Член Военного трибунала Черноморской группы войск Рябов и я были посланы на дачу № 6 НКВД (тогда дачу Берия) около Сочи для рассмотрения особо сложных и серьезных дел. Дача была расположена на берегу моря, имела большой сад и оранжерею.

Прежде всего нам следовало рассмотреть дело, по которому было двое обвиняемых: командир и комиссар дивизии, обвинявшиеся в том, что их дивизия в панике отступала с позиций, оборона которых ей была поручена.

Это дело было возбуждено и расследовано в связи со сталинским приказом № 227 от 28 июля 1942 года, который получил название «Ни шагу назад». В этом приказе Сталин требовал прекратить отступление и угрожал командирам и комиссарам отступающих частей разжалованием и военным судом. Рассмотрение дела, возбужденного в соответствии со сталинским приказом, произвело на меня тягостное впечатление. Детально рассматривались все обстоятельства и было ясно, что ни командир дивизии, ни комиссар дивизии ничего не могли сделать; у немецких войск было такое превосходство в боевой технике и численности людского состава, что отступление дивизии предотвратить было нельзя. И все же был вынесен обвинительный приговор и самые суровые меры наказания. На этой даче № 6 Рябов и я прожили две недели. Спустя короткое время я понял, что на даче расположено Управление «СМЕРШ» Черноморской группы войск. В одной из комнат рассматривал дела наш Военный трибунал. На втором этаже дачи комнаты были приспособлены под камеры и там сидели подследственные, дела которых расследовались Управлением «СМЕРШ». Вскоре я убедился, что в каждую камеру подсажены «наседки» и «стукачи», которые призваны выудить у подследственных признания. Обнаружил я это, когда сдавал машинисткам для перепечатки трибунальские документы, протоколы и приговоры, а у машинисток увидел переданные им для перепечатки донесения «наседок» и «стукачей». Каждая «наседка» и «стукач» имели свой условный псевдоним, свою кличку и на донесениях были проставлены номера камер. На даче была хорошая столовая Военторга для офицеров Управления «СМЕРШ» и из этой же столовой подкармливали Стукачей» и «наседок» для поощрения их деятельности по заданиям следователей. Символично было то, что дача Берия была разгорожена на кабинеты для следователей и камеры для заключенных, и в этой даче расположилось Управление, подчиненное тому ведомству, хозяином которого являлся тогда хозяин этой дачи.

Вскоре после освобождения Красной армией одного из крупнейших городов Кубани Армавира я был назначен секретарем Военного трибунала Армавирского гарнизона Северо-Кавказского фронта. Центр города был разрушен, многие улицы состояли сплошь из развалин, но для Военного трибунала нашли целое здание. Фронт был близко, немцы продолжали бомбить город, и от положения на фронте, проходившем по «голубой линии» реки Кубань, зависело многое, в том числе и поведение обвиняемых и свидетелей по многим делам, которые рассматривались в Военном трибунале. Помнится, что когда Военный трибунал Армавирского гарнизона в выездной сессии в одной из станиц приговорил бывшего старосту этой станицы к расстрелу, то он обратился к составу трибунала со словами: «Спасибо, граждане судьи». А потом повернулся спиной к стоявшим рядом свидетелям и сказал: «А с вами, сволочами, еще рассчитаемся».

Никогда ни в одном из Военных трибуналов я не видел такого количества дел. В период немецкой оккупации Кубани во всех окрестных станицах был создан из местного населения мощный аппарат администрации, полиции, жандармерии. Тысячи людей, включая интеллигенцию, пошли служить к немцам. Немцам удалось сформировать вспомогательные воинские формирования. С ними отступило 20 тысяч человек.

В книге Геллера и Некрича «Утопия у власти» говорится, что на Кавказе, в Крыму, в Калмыкии число коллаборантов было относительно невелико, что точными данными авторы не располагают, так как советские источники умалчивают об этом. Замечание о том, что советские источники умалчивают об этом, справедливо, но предположение, что число коллаборантов было относительно невелико, грешит против истины. Только Военный трибунал Армавирского гарнизона рассмотрел тысячи дел о старостах, полицейских и жандармах, действовавших на Кубани. Такие дела рассматривались и другими Военными трибуналами, находившимися на Кубани. Дела Военным трибуналом Армавирского гарнизона рассматривались не только в Армавире, но на выездных сессиях трибунала в станицах Успенская, Новокубанская, Гулькевичи, Лабинская, Упорненская, Советская и других.

Дел было столько, что они не помещались в трибунальских шкафах и хранились в обширном подполье здания трибунала. Периодически большие партии мешков с рассмотренными делами отправлялись с вооруженной охраной в Краснодар для сдачи в архив Киевского Управления Министерства внутренних дел.

В советской печати наряду с умолчаниями о действительных событиях, имевших место на Кубани, встречается и прямое искажение фактов. В очерке «Краснодар» Константин Симонов написал: «В течение шести месяцев изо дня в день вербовали «кубанскую армию», которая в конце концов оказалась «некомплектной сотней». Они выдавали хлеб и сто пятьдесят рублей в месяц семьям иуд, пошедших служить в германскую армию, но за эти тридцать сребреников, несмотря на все старания, со всей Кубани не набралось и ста предателей. Люди голодали, пухли от голода, но не сдавались, умирали, но не предавали Родину».

В этом очерке К. Симонов сознательно искажает известные ему факты. Он был в 1943 году на Кубани, был в Армавире, был у нас в Военном трибунале. Я и другие офицеры беседовали с ним и рассказывали о масштабах полицейского движения. Он знал, что при отступлении немцев с ними ушла не «некомплектная сотня», а 20 000 казаков. Симонов пишет, что не набралось и сотни предателей, а они исчислялись тысячами. На плодородной Кубани в период оккупации никто не голодал, не пух от голода, а на службу к немцам шли.