Записки сестры милосердия. Кавказский фронт. 1914–1918
Шрифт:
– Сестра! Раненые готовы к погрузке. Можно выносить?
– Выносите, выносите.
– Сестра, где списки раненых? Этого включите к отправке, – говорит доктор.
Я записываю имя, фамилию и род ранения, зову санитаров, спешно одеваем, и санитары выносят на подводу. Наконец последний вынесен! Сразу наступает в палатах тишина… И только теперь чувствуешь, как устала! Хочется сесть и забыть все…
– Сестра! Раненый Ященко забыл в столике письма, – влетая в палату, говорит санитар.
– Где его ящик?
Я быстро встаю и иду искать ящик. Ведь не будут ждать на таком морозе ради письма – уедут. Начинаю открывать ящик за ящиком. Совсем не помню, где лежал Ященко! А карточки с фамилиями уже сняты с кроватей. Вот лежит пачка каких-то бумаг.
– На вот, возьми, – и сую в руку санитару.
Санитар бежит на двор, но скоро возвращается:
– Уехали, – говорит он.
– Ну, что поделаешь, может быть, еще ему напишут!
Места освободились для приема новых страдальцев… Мы стали делать постели. Все грязное и окровавленное сняли и постлали чистое.
Пришла сестра от приемных столов:
– Еще привезли раненых, – сказала она.
– Сестра, идите сюда, – кричит доктор, – вот тут есть тяжело раненные. Я их отметил на операцию. Запишите их фамилии и сейчас же приготовляйте для операций.
Раненый лежит на столе. Инструменты готовы, лежат в ванночке в кипящей воде; доктор моет руки.
– Сестра, снимите повязку.
Я разрезаю марлю и снимаю ее, но последний слой ваты и марли оставляю на ране. Когда подойдет доктор, готовый приступить к операции, тогда и сниму. Я держу ногу, другая сестра подает инструменты. Доктор осторожно ощупывает – зондирует рану. Кость раздроблена. На ноге два отверстия. Одно входное маленькое и выходное большое. Кожа и мускулы разорваны, с неровными краями. Доктор почистил рану, наложил кусок марли и сказал:
– Забинтуем, наложим лубки, а завтра отправим в Тифлис.
Осторожно перекладываем раненого со стола на носилки, и санитары несут его в палату. Кладем его на койку, под больную ногу подкладываю вату, укрываю, поправляю подушку:
– Хорошо? Удобно тебе?
– Пить, пожалуйста, сестра. – Даю воды. Напоив, снова иду в перевязочную. А там, один сменяя другого, проходит вереница искалеченных, изуродованных страдальцев. Я счет и время потеряла, сколько мы перевязали раненых… Только одного снимут со стола и унесут – приносят другого. Разбинтовываешь: руку, ногу, плечо, грудь, голову. У одного огромная рана – вырван из тела громадный кусок мяса… У другого – перебита кость. Третий едва дышит – посинел, весь забинтован… Не знаешь, как к нему и приступить!
– Подождите, сестра! Нужно узнать, куда он ранен. А, в легкое. Мы его не будем трогать. Завтра отправим в Тифлис.
Раненого унесли… А на стол уже кладут другого… И так нет конца потоку окровавленных и изуродованных тел! В большой перевязочной комнате стоит три стола, и на каждом доктора сами перевязывают раненых. Но время от времени зовут:
– Сестра, идите сюда, помогите наложить повязку…
Или лубок, или гипс.
Я перевязываю тех, которые пришли сами или с помощью санитара, вообще тех, которые не нуждаются в носилках и столе. Мои руки за эти несколько дней от мытья зеленым мылом [11] и раствором сулемы [12] потрескались до крови. Но их приходится снова и снова опускать в этот же раствор: такая боль, хоть кричи!
11
Зеленое, или калийное, мыло – бытовой антисептик, изготавливавшийся из конопляного масла, зеленый цвет которого сохранялся и в готовом мыле.
12
Сулема – хлорная ртуть (ртути дихлорид), мощный антисептик. В начале ХХ века раствор сулемы (1:1000) употреблялся как дезинфицирующее средство, особенно при хирургических операциях.
Развязываю руку раненого, замотанную кровавой марлей.
– В руку ранен? – спрашиваю.
– Никак нет.
– А почему рука завязана?
– Да, оно точно, что ранен. Но не турка ранил.
– А кто же тебя ранил?
– Да можно сказать, что сам себя ранил.
– Как так?
– Да был я в ночном сторожевом охранении. Ночь прошла спокойно, никто нас не побеспокоил. Уж стало маленько светать. Пришла смена! Ну, и слава богу, живы и здоровы! Попрощались с земляками, которые нас сменили, и пошли к окопам. Только отошли недалечко, смотрю, какая-то светится баночка. Лежит втоптанная в снег. Я ее подковырнул носком сапога. Вдруг как что-то меня ахнет! Я и упал. Ну, земляки меня подняли; морда вся в крови. А рука? Думал, что оторвало! Страсть было больно! Кровь так и льет… Прибежали из окопов, думали, тревога, увели меня. Фельдшер, конечно, перевязал руку… Ну, а морда ничего! Цела будто бы…
На лице были царапины и синяк, но ничего серьезного. Я развязала руку… Вся ладонь разворочена: рваная рана, куски кожи почернели и съежились, как неживые. Мускулы и нервы тоже порваны… Иду к столу, где доктор возится над раненым.
– Доктор, посмотрите у моего раненого руку.
Он подошел, посмотрел и сказал:
– Нужно почистить и удалить мертвую кожу, – и ушел к своему столу…
А кто будет чистить и удалять кожу? Неужели я сама должна? Я жду. Но ни один из врачей не подходит…
– Доктор, вы почистите рану? – снова обращаюсь я.
– Да почистите сами! Не могу же я бросить свою работу!..
Беру ножницы. Отстригаю черные скрученные куски кожи… Боже! Как трудно стричь кожу на живом человеке. Рану смазываю сильно йодом, забинтовываю, подложив под руку от локтя и до пальцев лубок. Наконец, делаю из косынки перевязь для руки…
– Спасибо, сестра! Теперь хорошо! – говорит раненый.
– Иди с Богом!
Но не успел он отойти, как сейчас же подходит новый, прыгая на одной ноге и опираясь на плечо санитара, и осторожно садится на стул, вытянув раненую ногу на подставленную табуретку. Ранен в ступню. Снимаю грязную марлю и вату. На ране остается промокшая и присохшая марля. Мою руки, потом отмачиваю борным раствором и приподнимаю марлю… Под марлей большая черная рана!..
– Сколько дней, как ранен?
– Четыре дня, сестра.
– Нигде не меняли повязку?
– Нет, как ранили, в околодке перевязали и больше не перевязывали.
– Доктор! Посмотрите ногу у моего раненого.
После осмотра раны доктором наложила повязку и сама повела его из перевязочной. На площадке передала его санитару:
– Доведи его до места.
Сколько часов перевязываем, а раненых все не убавляется! Вся площадка перед перевязочной была занята ранеными… Они сидели на полу, прислонившись спиной к стене и вытянув ноги. У многих руки на перевязи; у других – голова, как снежный ком, вся замотана ватой и марлей, из-под которой виден в щелку глаз да кончик носа. Посреди площадки стояло несколько носилок, на которых лежали тяжелораненые и ждали своей очереди.
– Слышь, земляк! Дай покурить! – чуть слышно раздается с носилок. Рядом сидящий раненый, у которого была только одна рука, а другая в лубке и подвешена на косынке, протягивает недокуренную козью ножку товарищу по несчастью; несколько минут назад ему самому скрутили земляки эту папиросу.
– Много еще раненых там внизу? – спрашиваю я санитара.
– Ух, много! Гужем идут, сестра!
– С какого фронта? – спрашиваю раненых.
– С Ольтинского направления, – говорит казак.
– Что, много турок было против вас?
– И-и! Страсть сколько!..
– Много наших побили?
– Да, порядочно… – нехотя отвечает казак.
– Ну уж и мы их «наклали!» Страсть сколько!.. – сказал один из раненых.
И вдруг заговорили все сразу, вспоминая битву, и разгром турок, и все подробности их избиения!
– Долго помнить будут, как соваться к нам!
Забыто все – и страх за собственную жизнь, и раны, и кровь, которая еще и сейчас выходит из сильного тела капля за каплей, смачивая марлю и вату.
– А вас кормили здесь в госпитале?