Чтение онлайн

— Сходи к хозяину, — советовал Мустафа, — скажи, что будешь работать на разделке. А по вечерам — в клуб. Для них главное — работа. По-другому не получится. Они ведь боятся не того, что работать меньше будешь, а того, что напишешь что-нибудь такое, от чего вся советская власть в Ивдельском районе рухнет к ебени матери! Боятся сами не знают чего. И все ждут этого. Ждут и ждут, идиоты. Поэтому пасут за тобой день и ночь. Шарят по ящикам, по тумбочкам, под матрасом. Ищут пожарные, ищет милиция, хе-хе... В общем, мой совет: иди к хозяину, не дожидаясь. Только Грибанову ничего не говори, узнает — поперек крыльца в штабе ляжет. На локалку замок повесит, ключ проглотит!

— Иди, Александр, иди. Мустафа — старая кумовская крыса, хе-хе, в штабных делах лучше всех разбирается, — закуражился Файзулла.

— Как тресну по толстому гребню! Художественная жаба!

Выпили чай, посмеялись над последними событиями и разошлись.

Попасть на беседу к начальнику колонии было очень непросто. Во-первых, по инструкции это делалось только с разрешения начальника отряда. Если явиться без спросу — «самовольное хождение по зоне». Сразу угодишь в изолятор. Если начальник не примет, или его не окажется на месте — о визите в штаб будет известно через пять минут. Поэтому все равно — изолятор. Если нарвешься на Дюжева — в изолятор прямо из штаба. Отведет самолично, не поленится. Шанс есть, но очень малый, что Нижников вызовет сам. Это сомнительно и можно ждать долго. За это время гри- бано-захаровская компания с благословения Дюжева «наплещет такого керосина», напишет таких рапортов и докладных, что «ни тушить пожар, ни отмазываться» будет нечем. Поэтому надо идти. Но когда? Утром — на работу. Вечером Нижникова уже нет. Следующий выходной в лучшем случае через неделю. Грибанов каждый день бегает на производство смотреть, как я работаю. Каждый мой шаг докладывают. Закосить на больного? Можно. А на что закосить? Простуда? Грипп? Зубы? Точно — зубы!

Через день, скатав хлебный мякиш и затолкав его поглубже между десной и щекой, я стоял в кабинете начальника отряда, подпирая правой рукой челюсть, а в левой держа заявление на внеочередной выходной по причине посещения санчасти.

— Вообще-то, зубы у нас не являются освобождением от работы, — подозрительно покосившись, ответил на мою просьбу Грибанов.

— Я не прошу освободить от работы, гражданин начальник. Я прошу выходной. В счет следующего. Если не дадите, я все равно на работу не пойду.

— Выходной дам. Но послезавтра — на работу.

Он еще раз недоверчиво покосился на мою челюсть.

— Точно — к врачу? Или снова письма со стихами писать? Давай с тобой так договоримся: я не против стихов, но ты должен их показывать мне. И письма — только через меня. Это не я придумал — это приказ Дюжева, — бестолково соврал он. — Все?

— Все.

— Иди.

Утренний вопль Лысого на подъем меня уже не касался, и я, накрывшись одеялом с головой, под гвалт собирающейся на работу бригады пытался поспать лишний часок. Снизу, из двора, доносился голос Захара:

— Стройся!.. Сколько человек? Мешенюк, сколько народу?

— Все, кроме Новикова. Его отрядник в санчасть оставил.

— Знаю. Знаю я эту санчасть — замастырился! Керин, ты Саньку благодарность выскажи, сегодня один за двоих работать будешь, га-га!

— Ничего, отработаю. Здесь все за двоих работают, — огрызнулся Славка.

Лязгнули ворота, беспорядочно загремели сапоги, и через минуту все смолкло.

Кабинет лагерного стоматолога представлял собой комнату со стоящим посредине креслом, бормашиной довоенного образца и старым письменным столом у стены. На нем вперемешку с кружками и остатками еды лежал журнал приема и еще какие-то беспорядочные бумаги. У двери — несколько драных стульев и большой оцинкованный бак, приспособленный под помойное ведро. Мне уже повезло — я попал в день приема. Стоматолог, из числа местных жителей, был приходящим и являлся в колонию два раза в неделю. Вел прием до обеда, потом исчезал. Никто не мог сказать точно, когда он будет в следующий раз. Эти сведения я получил от больничного шныря, которому очень польстило мое — «Здорово, земляк!» — вместо более привычного для него — «Эй, клизма!..»

Несколько раз заглянув в пустой кабинет и изучив степень его технического совершенства, я лихорадочно думал о том, на что пожаловаться и чем обосновать причину сегодняшнего визита. Придумал я вот что. Ни о какой зубной боли речь не идет, просто хочу поставить железные коронки. Деньги есть. Если не клюнет, скажу честно, что нужен выходной. Мол, охренел от работы, поэтому пришлось немного подзакосить. Это тоже — небесплатно.

Мои мысли прервал шнырь:

— Ты здесь еще не был? С ним еще не виделся?

— Нет.

— Короче, я тебе кое-что подскажу. Только не для массовки. Он по натуре бухарик, пьет все. Все, что горит, и все, что в аптеке продается. На будущее имей в виду — идешь к нему неси с собой червонец. На худой конец, пятерку, тогда все будет ништяк. Его бы давно уже выгнали, да других в поселке нет. А этот всю жизнь тут прожил. Тут и сбухался. Сейчас придет, посмотришь. С ним можно говорить прямо, как с зэком — он не сдаст, не кинет. А еще лучше, если есть одеколон — с ним и приходить. Желательно — «Тройной». Одеколон и пятерочку сверху. Сразу будет понимание.

В конце коридора, за углом, послышались шаги и голос, напоминающий голоса лилипутов из цирка.

— Он идет, — сорвался с места шнырь.

К дверям кабинета подошел очень маленького роста человек с испитым серым лицом, чертами напоминающий ханта или манси.

— Ко мне? — спросил он через плечо, открывая дверь кабинета.

— К вам...

— Подожди. Я вызову.

За дверью послышалось звяканье посуды, стук брошенных в ванночку щипцов и прочей инструментальной утвари, тихий мат. Потом пауза и задумчивое пение.

— Заходи!

Я вошел. Врач сидел за столом, ко мне спиной, наклонившись над журналом. Не поворачиваясь, он спросил:

— Принес?.. С собой есть чево?

— Что принес?

— Ну... ну, это... — Он хлопнул себя тыльной стороной ладони по горлу. — Анестезия есть?

— Нет. Не знал как-то. — опешил я от такого начала.

— А в отряде есть? Может, в отряд сбегаешь? Или давай, — потер он в воздухе тремя пальцами, — я за зону сбегаю, возьму пузырек.

В этот момент я увидел, как трясутся его руки. Они не тряслись — они ходили ходуном.

— Одеколона нет. А это, — потер и я пальцами, — если надо, схожу принесу. Только сейчас нельзя — отрядник в бараке.

— Годится. Минуту...

Он открыл дверь и выкрикнул в коридор: «Дневальный, ко мне!..»

Заскочил шнырь.

— Есть?

— Есть, — ответил тот и поставил на стол бутылку «Тройного» одеколона, накрыв ее перевернутой вверх дном кастрюлей. Тут же вышел, плотно затворив за собой дверь.

— Фамилия как? — спросило зубное светило и придавило к столу левой рукой правую. В правой была ручка, кисть руки билась в тряске. Ручка то и дело выпадала из нее и отказывалась подчиняться. Наконец при помощи обеих рук он вывел в журнале мою фамилию, номер отряда и дату.