Чтение онлайн

В нашей большой семье, я уже говорил, было 9 детских душ! Год рождения старшего определялся 1899 годом, а дальше шли с примерным разрывом от двух до трёх лет, правда, между двумя младшими полных двух лет не было, один родился где-то в начале 1914 года, а другой ближе концу 1915 года. В семье было 6 братьев и 3 сестры, по старшинству чередой шли таким порядком: Василий, Ефим, Лена, Аркадий, Антонина, Геннадий. Я, как нетрудно посчитать, был шестой, Зина, Илья и Богдан. Так вот, Аркадий был рождения 1905 года. Год "Кровавого воскресенья", год больших революционных событий и "Генеральной репетиции" к Октябрьской революции. А отсюда и вывод, сколько пришлось пережить Аркадию, даже не появившись на свет. Сейчас уже не восстановить полной картины рассказов матери и отца, как они пережили это смутное время, сколько страху они натерпелись. Когда Аркадий подрос и пошёл учиться в школу, выяснилось, что учёба ему никак не давалась. Сейчас я уже не помню, сколько он проучился в начальном классе, но хорошо помню, что какой-то год мы ходили вместе в один класс. Кажется, это был как раз тот год, когда я не сдал в гимназию, и для подготовки меня устроили в приходскую школу. Я всегда с особым интересом вспоминаю, что будучи почти самым слабым учеников в классе, он отлично преуспевал в "Законе божьем". Он с большим наслаждением присутствовал на этих уроках, изучал молитвы, а "Отче наш" так строчил наизусть, что батюшка, от удовольствия поглаживая бороду, в назидание некоторым тупым и ленивым правоверным приговаривал: "Учитесь, нехристи окаянные!" Утащить Аркадия с урока "Закона божьего" было столько же трудно, сколь трудно оторвать от материнской груди голодного ребёнка. Поэтому, как правило, я на этих уроках был в роли "великомученика". По натуре он рос бойким и шустрым мальчиком, любил мастерить сабли, ружья, пистолеты, любил играть в войну. Правда, кто из мальчишек прошел мимо этой любви? Но его любовь к этим играм была особенно страстной, и играть с ним было в этом отношении особенно увлекательно. Он настолько увлечённо играл, что зажигал своей страстью всех. Мальчишки нашего переулка признавали его приоритет в этих играх. Забегая вперед, скажу, что после революции, когда началась гражданская война, как только в наш город вошли части Красной Армии, он водил красноармейцев по дворам и показывал, где больше всего было брошенного оружия. Как он узнавал эти места, для нас всегда было непонятно и удивительно. В 1919 году после смерти отца он 14-летним мальчишкой ушел добровольцем с частями Красной Армии. Одно время мы считали его уже погибшим, но потом поползли слухи, что он жив, и кто-то и где-то его видел. Примерно в 1922 году он и сам объявился в Москве. Возмужавший и окрепший, в полувоенной форме, но такой же непосредственный, много повидавший и переживший. Он очень любил рассказывать о своих похождениях, причем рассказывать он умел красочно и увлекательно. Всем было ясно, что подвиги, о которых он рассказывает, сильно преувеличены, но и так было видно, что лиха в жизни хватил он с избытком, и пережитого им, несмотря на то тяжелое время, хватило бы на троих и более. В Москве он поступил на работу к частному кинопредпринимателю (нэпману), сначала на 1-ой Тверской-Ямской, а затем на углу Самотёчной площади и Цветного бульвара. Проработал он там недолго. Примерно в это же время он был сбит легковым автомобилем, и сильно повредил ногу. Затем работал в трамвайном парке. Благодаря своему неугомонному характеру, парке культуры и отдыха при бывшем Скорбященском монастыре (Это на улице Новослободской), помогал милиции, был там, как говорится, своим человеком. Такие добровольные помощники милиции тогда назывались "бригадмильцами“, они участвовали в облавах на хулиганов и воров, и в подобных операциях иногда ему выдавали оружие. Когда я приходил в парк его навещать, он с упоением рассказывал об отдельных операциях, показывал выданное оружие и мандат бригадмильца. Однажды я пришел к нему в очень неподходящий момент, они уходили на облаву. Аркадий оставил меня в помещении милиции на попечение дежурного. Когда примерно через час вся опергруппа вернулась в дежурку, все были очень возбуждены и обсуждали проведенную облаву, я, тогда ещё совсем юноша, слушал, как говорится, разинув рот, и, признаюсь, мне было очень приятно, когда я услышал слова: "А Аркадий-то молодец, не растерялся". Что за "подвиг" совершил мой брат, я уже, честно говоря, не помню. Я уже говорил, что пережитого Аркадием до 1922 года хватило бы на троих. Однако на этом его переживания не окончились. Служа срочную службу в армии, был втянут в какую-то "коллективку", за что был отправлен на "Соловки", в места по тем временам весьма отдаленные. С самого начала Великой Отечественной войны, несмотря на свою хромоту (после того как он попал под машину, одна нога стала немного короче) был призван в армию, служил старшиной роты связи на Ленинградском фронте. Всю блокаду Ленинграда был защитником города, а по окончании войны был переброшен на Дальний Восток, где принимал участие в разгроме японских войск. Служил и воевал добросовестно, был ранен, награжден орденом "Красной Звезды" и многими медалями. На Ленинградском фронте был принят в партию. Там же нашел себе подругу жизни. Возвращаясь с фронта в конце 1945 года, заскочил в Калинин, как раз в тот момент, когда я приехал за семьей, чтобы перевезти её к месту своей новой работы в город Баку. Он очень торопился домой, где уже его с нетерпением ждала жена с родившимся сыном Германом. Еще до войны, занимаясь на вечерних курсах, получил специальность электромонтера. По возвращении в Ленинград он поступил работать и на работе пользовался большим авторитетом и как специалист. Несколько подробней я рассказал об Аркадие потому, что все детские годы и все мальчишеские забавы прошли у нас вместе. Однако вернемся, и продолжим рассказ о наших семейных событиях.

Революционные события и гражданская война для нашего городка были не менее бурные, чем и повсюду, возможно с той лишь разницей, что наш городок от белых к красным переходил значительно чаще, чем в других местах. Были недели и даже дни, когда власть в городке менялась по нескольку раз, а так как наш дом стоял на углу центрального перекрёстка, то обычно при отступлениях запоздавшие не только бросали через забор в наш двор винтовки и шашки, но иногда даже прятались на сеновале. Иногда забегали в наш дом, забирали что попадало под руку из гражданской одежды и убегали. Особенно опасно и страшно было в те моменты, когда в город входили белые. На одном из таких эпизодов, когда наша мама едва не попала под расстрел, я и хочу остановиться, он запомнился мне на всю жизнь. События эти, как мне вспоминается, произошли в начале мая 1918 года. Хоть май и весенний месяц, но погода была больше похожа на летнюю. Подходили к концу уличные перестрелки, в город входили белоказаки и белогвардейские чешские подразделения. Нас, малышей, мать загнала в самую дальнюю комнату, где сидя на полу, мы ждали когда всё успокоится. Но вдруг мы услышали страшный крик сестры Лены: "Аркадий, Геннадий, бегите скорей во двор, зовите отца, мать уводят!" Мы оба бросились во двор, но нам навстречу бежал отец и кто-то из старших. Василий или Ефим уже сообщили ему о происходящем. Из рассказов старших мы потом узнали, что произошло следующее. В дом вошли три чеха и стали осматривать, не спрятался ли кто-либо из красных. Осмотрев все комнаты в доме, а сколько их было всего, сейчас даже трудно восстановить в памяти, но хорошо помню, что была большая кухня, в которой полной хозяйкой была мама, при которой всё свое свободное время от занятий в гимназии и приготовления уроков, находилась старшая сестра Лена. Рядом с кухней была комната-мастерская. Была и самая большая комната, где в каждый Новый год ставилась большая нарядная елка, а в праздничные дни принимались гости, а в будничные дни принимались заказчики. Кроме того, была спальня родителей и кажется, две или три комнаты детских. Осмотрев все эти комнаты, старший из чехов, возможно офицер, увидел на вешалке у выходных дверей отцовский плащ, быстренько примерил его, пробормотав что-то одобрительное, забрал его и пошёл проводить досмотр во дворе, сарае, погребе и на сеновале. Как выяснилось позже, один из красноармейцев спрятался в родительской спальне. В комнате было темно, сейчас уже трудно припомнить, то ли окна были занавешены, то ли вообще комната была тёмной. Прячась, красноармеец сказал матери: "Вы ничего не видели". Чехи хотя и осматривали спальню, но каким-то образом красноармейца не заметили но, когда они ушли, вошли ещё два казака. Хотя мать им сказала, что чехи здесь всё осмотрели и пошли делать досмотр во дворе, они всё же решили проверить тоже, и проверив более тщательно они обнаружили красноармейца и в злобе повели красноармейца и заодно и мать. Напрасно красноармеец уверял казаков, что мать здесь не причём, что спрятался он сам, ничего не помогло, их увели вместе. Только вмешательство чеха (видимо, он сделал это в благодарность за плащ, а может быть, был вообще человеком более гуманным) помогло освободить маму.

Постепенно бурные события утихли, белогвардейцы были разбиты, и в городе началось восстановление нормальной жизни. Где-то в середине лета 1918 года, вернувшись домой, я бегал играть к двоюродному брату, слышу в доме все плачут, а посередине лежит мёртвый брат Игнат. Он давно болел сахарной болезнью, а в те времена эта болезнь считалась неизлечимой. Тем не менее, кончина его была для всех большой неожиданностью, ведь ему не было ещё и 19 лет. Это было начало потерь в нашей большой семье.

Прежде чем рассказать о занимательном случае, который произошёл со мной при непосредственном участии моего двоюродного брата Мирошки, следует вообще немного рассказать о наших ближайших родственниках. Я очень хорошо помню только родственников со стороны матери, о родственниках со стороны отца всё осталось в неизвестности, или их не было вообще, или они жили где-то далеко, и с ними не было никаких общений. У мамы было два брата старше её, Михаил и Григорий Кляцкий, думаю, вы догадались, что девичья фамилия мамы была Кляцкая. Семья старшего Михаила жила в городе Вятке, семья Григория жила в Томске, а в городе Троицке жила младшая сестра Лиза. Её муж имел в городе свою парикмахерскую, детей у них было трое. Старшая Берта, она была примерно на год моложе Аркадия, затем Илья, ушедший из жизни в молодые годы, и мой сверстник Игнат. Об этой семье я расскажу более подробно, когда буду описывать период моей службы в городе Новосибирске. У дяди Григория, жившего в городе Томске, был всего один сын Борис, о котором я расскажу тоже позднее. В семье дяди Миши было пять детей, самого его судьба забросила в Америку – тогда ведь многие пытались найти свое счастье в этой заманчивой стране.

Когда в Вятке сложилась очень трудная обстановка, тётя Паша, так звали жену дяди Миши, написала моим матери и отцу письмо и попросила о помощи. С согласия родителей они приехали в город Троицк, и вот однажды все они появились в нашем доме в полном составе: тётя Паша и дети в возрастном порядке: Соня, Беля, Мироша, Маня и Леонид, последний по приезде вскоре заболел и помер. Мои наиболее близкие взаимоотношения были с Мирошей. Насколько мне помнится, был он на год-полтора моложе Аркадия. Он был очень умный и хороший парень, с ним всегда было интересно. Прожили они в Троицке немного. Их отец, старый член партии, вернувшись из эмиграции, устроился в Москве и вскоре забрал их к себе. В этот небольшой отрезок времени их проживания в Троицке у нас и произошёл забавный случай на ярмарке-лотерее. Проводилась она в городском саду, кроме массы вещевых выигрышей, были и три наиболее крупных живых – лошадь,корова и баран. Мы с Мирошкой, гуляя по саду, тоже горели желанием попытать счастья, но денег даже на один билет у нас не хватало. Мы с трудом наскребли 8 копеек, не помню каким образом мы достали недостающие 2 копейки, и потом ещё долго раздумывали, в какой кассе взять билет. Однако сейчас даже диву даёшься, откуда была такая надежда, что мы вдруг решили пойти и посмотреть номера главных выигрышей, что мы и сделали. Запомнив номера лошади, барана и коровы, мы стали решать, кому тащить билет. Мирошка сказал: "Тяни ты". Кассирша, получив от меня 10 копеек, покрутила барабан, и я долго копался и ковырялся, выбирая туго закрученные и заклеенные специальным ободком билетики. Когда я вытащил билетик, мы с Мирошкой низко склонили головы, и, развернув билет, увидели какой-то номер, от неожиданности мы даже растерялись, но потом почти в один голос закричали: "Баран! Баран!" Мирошка сказал: "Пошли ещё раз проверим". Вокруг нас быстро образовалась толпа любопытных, в сопровождении которой мы вновь двинулись к барану проверять номер. Убедившись, что мы не ошиблись, мы двинулись к месту выдачи выигрышей, любопытные двинулись за нами следом. Какой-то добродушный подвыпивший дяденька попросил у нас посмотреть на номер, а взглянув на него, а затем на номер, висевший у барана, насмешливо загоготал: "О, чёрт подери, и правда барана выиграли, а ну, ребятня, и я с вами, а то как бы они вас там не надули!" Подойдя к раздатчику, Мирошка радостно и весело сказал: "Дяденька, а ну-ка выдай-ка нам барана". Посмотрев номер, раздатчик было попытался усыпить нашу бдительность, и попытался сбить нас с толку. "Никакой не баран, а…", – но ему даже не дали договорить. Всё тот же добродушный подвыпивший дяденька громким басом заорал: "Ты брось ребятишек обманывать, а ну, подавай сюда барана, мы ведь номера сверяли". Раздатчику ничего не оставалось, как пойти и выдать барана. Под шутки и смех любопытных, прихватив и охапку сена, мы погнали его домой. Всю дорогу на вопросы любопытных встречных – "Никак в лотерею выиграли?", мы хором с сопровождавшими нас любопытными мальчишками отвечали: "АГА". Дома было и смеху, и шуму, а затем стали думать, что же с ним делать и как поделить. Но отец быстро решил проблему: "Гоните его к тёте Паше, только пусть она его сперва подкормит, а уж затем в дело употребляет!" Тётя Паша с семьёй к тому времени уже жила отдельно от нас на другом конце города. И кавалькада с бараном вновь двинулась по городу. И долго ещё было разговору и смеху с этим бараном.

Прошло немного времени, и вернувшийся из Америки дядя Миша устроился в Москве и забрал к себе всю семью, и никто тогда и не предполагал, что всё повернётся печальной стороной, и уже дяде Мише придётся оказывать помощь нашей семье. Неожиданно где-то в конце лета 1919 года заболел отец. Болел он недолго, и немаловажной причиной его быстрой кончины сыграла ошибка его хорошего друга, постоянного заказчика, военного врача. Когда отец заболел, он первым делом послал за этим врачом. Это и оказалось роковой ошибкой. Врач начал лечение при каком-то предположительном диагнозе, а спустя некоторое время установил, что у него сап. Болезнь очень заразная и неизлечимая, чаще встречающаяся у животных. Нужны были, видимо, какие-то экстренные меры, а он просто, пытаясь облегчить состояние отца, продолжал лечение. Приехал из Челябинска один хорошо знакомый врач. Осмотрев отца, сразу определил ошибку, созвал консилиум из лучших врачей города, который и установил точный диагноз – "дифтерия". Лечение было запущено, и хотя были приняты все меры, спасти отца не удалось.

Этот год сделал нас полу сиротами. Матери одно нужно было подумать о том, как теперь прокормить семь ребячьих душ, восьмой – Ефим в это время был в Томске, учился в университете. Мы переехали в меньшую, следовательно, более дешевую квартиру. Кое-что сразу срочно было распродано. При помощи друзей мать сумела открыть маленькую лавочку и занялась торговлей хозяйственными товарами и кое-как сводила концы с концами. Разруха и неурожай в 1920 году привели к сильному голоду и в Поволжье, и в Зауралье. Жизнь в Троицке стала очень трудной, мелкая торговля уже не могла обеспечить существование нашей семьи, и по совету своего брата дяди Миши мать, распродав всё, что оставалось, с большими трудностями достала билеты в товарный вагон, пассажирских вагонов тогда было недостаточно. Мы погрузились все, кроме Ефима и Аркадия. Аркадий вскоре после смерти отца ушёл добровольцем с частями Красной Армии. В вагоне кроме нас поместилось немало семей, видимо, как и мы, пытавшихся переместиться куда-нибудь к близким в менее голодные районы. Морозным декабрём 1921 года мы двинулись к Москве, и никто не мог предположить, что путь окажется очень длительным, трудным, сложным и даже трагичным.

В городе Сызрани

На станции “Батраки”, теперь эта станция носит другое название, кажется, "Октябрьск", должна была быть пересадка. Ехали мы до этой станции мучительно долго, и никто не мог предположить, что этой пересадке так и не суждено было осуществиться. Выгрузившись в зал ожидания станции “Батраки” мы, среди массы таких же беженцев, начали мучительное ожидание пересадки. Тиф и голод "косил" людей, не проходило дня, чтобы из этого зала ожидания не выносили одного-двух умерших. Посадка в нужном нам направлении не получалась, и было неизвестно, чем всё это кончится. Фактически мы были обречены. Ко всем бедам свалились ещё одна. Ночью во время сна у меня из-под головы вытащили мешок, в котором находились часть хороших и ценных вещей, так необходимых в нашем трудном положении. Спасение пришло неожиданно. В "Батраках", а вполне возможно, и повсюду, начала действовать специальная комиссия по борьбе с тифозной эпидемией, а следовательно, и по разгрузке станций и оказанию помощи беженцам. Неизвестно, куда бы нас отправили и где бы поместили, но было ясно что после того как мы "погостили" в зале ожидания ст. "Батраки", переброска в Москву откладывалась надолго. Мать вспомнила, что в городе Сызрани жил один хороший друг отца, то ли кум, то ли крёстный, троицкий сапожник. Об этом мать рассказала члену комиссии и стала просить, чтобы нас перебросили в Сызрань, рассчитывая на то, что из Сызрани до Москвы пересадки уже не будет.

В сильный, более чем 30 градусный мороз, получив от комиссии немного денег, нас погрузили на две попутные санные упряжки и отправили в путь. Проехав санным путём по замёрзшей матушке Волге более 12 километров, поздно вечером мы добрались до Сызрани. В одной из крайних избушек за определённую плату пристроились на ночлег. А утром выяснилось, что кроме платы мы ещё поплатились и плюшевым покрывалом, стащил его хозяйский сынок, как говорится, "дураков и в церкви бьют". У нас таких плюшевых покрывал было два, их красотой я всегда восхищался и даже сейчас, когда прошло более 56 лет, мне хорошо помнится тёмно-зелёный цвет, красивый замысловатый орнамент с крупными красивыми цветами внутри. Эти покрывала украшали в родительской спальне их кровати. Второе покрывало Лена сохраняла ещё очень долго, оно висело на стене над кроватью в её квартире в Москве на Литейном переулке.

И всё же день выдался удачным. Лена быстро разыскала друга отца. Мир не без добрых людей. Друг отца жил в полуподвальном помещении, и хотя жил бедновато, хорошо принял нас, предоставил маме с Леной угол, а нам "угол" на большой русской печке, где было темно и тесно, но тепло и уютно.

Судьбе было угодно задержать нас в Сызрани значительно дольше, чем предполагалось. То, что у нас ещё оставалось, было явно недостаточно для существования семьи в 7 человек: мама, Лена, Антонина, я, Зина, Илья и Богдан. Поэтому я с Антониной стали ходить по зажиточным семьям, обрисовывать наше бедственное положение и просить помощи, кто чем может. Пока мы ходили с Антониной, дела обстояли не так уж плохо, но когда она заболела, мне одному с этим делом пришлось туго. Однако пришлось мужаться, приноравливаться, изловчаться, да и хитрить. Только такое попрошайничество давало нам возможность не умереть с голода. Но вот заболел и я. Больших трудов стоило устроить нас в больницу, которая была настолько переполнена, что нас Антониной положили на одной кровати "валетом. Не помню, сколько дней я пробыл в больнице, но когда меня выписали, даже дома я долго не мог прийти в себя. Состояние было настолько ослабленным, что я относился ко всему происходящему с тупым безразличием. Когда меня позвали на похороны Антонины, я не пошел. По сей день я корю себя за это, и ношу в душе вину перед ней. Антонину поднять не удалось. Кроме физической слабости и истощения у неё получилось воспаление почек, и 14-летняя девушка, умная и красивая, полная радужных надежд на будущее, ушла из жизни. Это была третья потеря в нашей большой семье.

Большие трудности переживала страна и её народ, но время шло. Немалую поддержку народу, а значит и нам, оказала помощь "АРО". Она была необходима, и страна не жалела средств, принимая эту американскую "помощь". "АРО" – сейчас даже не вспомнишь, как расшифровывается это слово. В специальных Аровских пунктах, каждому голодающему ребёнку по специальным месячным карточкам выдавалось небольшая порция кукурузной каши, чашечка какао и кусочек белого хлеба. Аровская помощь в Сызрани была введена в гдето начале 1922 года. Аровские карточки мама получила на четверых самых младших, а значит на меня, Зину, Илью и Богдана. Получать по этим карточкам чаще всего приходилось мне. Вспоминается и такой печальный случай, когда я, принеся домой 4-е порции кукурузной каши, 4-е порции какао и 4-е кусочка белого хлеба разложил всё принесённое на столе. Когда я хотел вернуть матери карточки, то не обнаружил их в кармане. То ли я их потерял, то ли у меня их вытащили. Второе было наиболее вероятным. Единственным маленьким утешением этого немалого несчастья являлось то, что до конца месяца оставалась не полная неделя.