Записки военного врача
Шрифт:
К этому времени в пищевом блоке был организован новый цех, где запахло сосновым бором. Там занимались производством витамина С из хвои для раненых, больных и медицинского персонала.
Вопрос изготовления такого напитка разрешился — только через полгода, когда по инициативе горкома партии опытами извлечения витамина С из хвои для массового употребления занялись два института: Научно-исследовательский витаминный и Ботанический.
Учебным и практическим руководством его приготовления послужила статья кандидата биологических наук В. С. Соколова «Витамин С из хвои», опубликованная в начале апреля в «Ленинградской правде», и последующие инструкции.
На первых порах горьковатую настойку в госпитале пили неохотно. Потом удалось значительно улучшить ее вкусовые качества добавлением к настою клюквенного экстракта.
В конце апреля, когда после восьмимесячного перерыва возобновило работу хирургическое общество Пирогова, в ординаторской зазвонил телефон. Трубку снял Муратов.
— Тебя, — сказал Петр Матвеевич. — Ягунов…
— Грачев слушает.
— Немедленно ко мне!
Когда я вошел в кабинет начальника, он встал:
— Поздравляю вас с присвоением звания военного врача второго ранга!
— Служу Советскому Союзу!
Ягунов передал мне копию выписки из приказа по войскам Ленинградского фронта.
— Вот видите, ценят работу диетологов, — с удовлетворением заметил начальник госпиталя. — Садитесь. Сейчас вам, конечно, будет полегче. Но не забывайте, впереди у нас еще ох как много дел! Всяких… Очень много! Пусть сегодня у нас еще не все выглядит очень хорошо. Это не беда, если понимать, как надо работать завтра.
И потом незаметно для себя зажегся, разговорился о том, сколько еще надо сделать для того, чтобы в дальнейшем улучшить лечение раненых.
Слушая его, я понял — передо мной «капитан дальнего думания», по выражению А. С. Макаренко…
Третьего мая приказом Военно-санитарного управления фронта Муратов был назначен начальником крупного военного госпиталя.
Петр Матвеевич сдавал отделение Веронике Осиповне Раппе.
Вместе с ней Муратов сделал обход отделения, попрощался с ранеными. А когда закончились и наши прощальные разговоры, в ординаторскую вошли семь старост палат. Один из них с папкой в руках. Невысокого роста, приземист и широк в кости. До войны он занимался спортом, увлекался борьбой. Это сержант Павел Орешкин, раненный под Гатчиной. Орешкин почти поправился, и скоро его выпишут из госпиталя.
— К вам, товарищ начальник отделения. Делегация от раненых, — начал Орешкин.
Мы встали.
Сержант начал развязывать тесемки папки. Но они почему-то не развязывались. Когда это Орешкину удалось, он так расправил свои плечи, что казалось, халат на нем сейчас лопнет по швам.
Сержант раскрыл папку и начал громко читать:
— «Дорогой Петр Матвеевич! Солдаты и командиры войск Ленинградского фронта, которые находятся на лечении в восьмом медицинском отделении, узнали, что Вы назначены начальником крупного госпиталя.
Нам очень грустно расставаться с Вами! Вы достойно оправдываете звание советского врача-хирурга, ленинградского военного доктора.
В тяжкую годину пишем мы это письмо. Враг под стенами Ленинграда.
Спасибо Вам за то, что, невзирая на все трудности блокадной зимы, Вы денно и нощно исцеляли наши раны, оперировали, спасали от смертельной опасности…»
Пальцы Муратова теребили халат, то собирая его в складки, то распуская.
— «Золотые руки у Вас, Петр Матвеевич, — продолжал читать Орешкин. — Сколько Вы сделали операций, мы не знаем, но о Вашей медицинской помощи мы будем помнить всю жизнь. За это Вам — низкий поклон! В дни наших страданий Вы не только лечили нас, но и находили слова, вселявшие уверенность в нашем выздоровлении.
— Скоро мы пойдем опять в бой. И будьте уверены — мы с честью станем грудью, чтобы уничтожить ненавистного врага! Будем биться до последней капли крови!
Мы расстаемся с Вами, Петр Матвеевич! Желаем Вам от всего сердца доброго здоровья и успеха в Вашем благородном труде на благо нашей дорогой Отчизны!»
Сержант Павел Орешкин передал адрес Муратову. А другой староста, Николаев, преподнес Петру Матвеевичу солдатскую зажигалку из гильзы оружейного патрона. На патроне было нацарапано:
Хирургу П. М. Муратову — от раненых.Петр Матвеевич крепко обнял старост и поцеловал.
Когда мы остались одни, Муратов глубоко вздохнул.
— Федор, пройдемся напоследок по родным местам, — предложил он.
Вначале мы шли молча. На душе у каждого грусть, — нелегко расставаться после всего, что пережили вместе.
— Итак, мы проработали семь месяцев, — нарушил молчание Муратов.
— Да…
— Семь месяцев, а похоже — семь лет. Запомнится времечко! Много было разных эмоций, как любит выражаться Ягунов.
— Кстати, как твое мнение о нем?
— Хорошее.
— По-моему, он очень импульсивный.
— Ну и что ж? Ты пойми, Ягунов прост, непосредствен, как ребенок. Это хорошее качество. В этом смысле он чем-то похож на Григория Махиню. Помнишь?
— Конечно.
— А квартет госпиталя — неплохой…
— Ты кого имеешь в виду?
— Ягунова, Луканина, Долина и Зыкова. В общем, госпиталю повезло…
На Университетской набережной порядочно народу. Смотрят, как Нева несет ладожский лед. Льдины толстые. Минувшая зима была не только морозной, но и щедрой на снегопад.
Большие белые поля местами в черных трещинах. Плывут бревна, доски, какие-то ящики и бочки — остатки от ладожской Дороги жизни.
На Дворцовом мосту мы стали прощаться.
— Ну вот и все, друг дней моих суровых, — тихо произнес Муратов. — Адрес мой помнишь?
— Еще бы! А если и забуду, по памяти найду!
— Разгромим сволочей — встретимся! Будет что вспомнить! Бывай здоров!
— До победы, до встречи!
Боец второй Родины
Ночь.
Я дежурил по госпиталю.
В ночное время Ягунов часто обходил госпиталь. При этом он надевал мягкие войлочные туфли и внезапно появлялся перед дремавшим на своем посту.
Разнос начинался немедленно.
В это дежурство я захватил с собой общую тетрадь. Будучи еще в батальоне народного ополчения, я наскоро записывал по горячим следам наиболее интересные события тех дней.
И вот сейчас, перелистывая тетрадь, прочел короткую фразу: «Эулохио Фернандес Гонсалес — боец второй Родины». Запись напомнила об одном из наиболее волнующих эпизодов первых дней войны.