Чтение онлайн

Дипломатическое ведомство представляло из себя в этот момент крайне оживлённое, интенсивно и с одушевлением работающее учреждение и по сравнению с прежним (я был в январе 1914 г. в МИД у Нольде по случаю моих статей в журнале министерства, редактором которого являлся он же) было неузнаваемо. Помимо обычного состава ведомства были и только что приехавшие из Австро-Венгрии и Германии наши отозванные оттуда по случаю войны дипломатические и консульские чины. Война и здесь властно врывалась в прежние отношения, создавая ряд новых учреждений и отделов, как-то: отдел о военнопленных, справочный отдел о русских подданных, оставшихся за границей и в особенности в неприятельских странах, отдел переводов, долженствовавший обслуживать денежную помощь лицам, оставшимся вне России, и т.д. С другой стороны, компетенция прежних отделов разбухла до чрезвычайности. Возникали, конечно, постоянные споры о разграничении этих компетенций, но опять-таки живое дело не терпело безжизненных бюрократических схем и прикрепляло эти компетенции не столько к тем или иным отделам и департаментам, сколько к живым людям.

Юрисконсультская часть в этом отношении не составляла исключения. Её компетенция вообще была крайне неопределённа, а с войной всякое мало-мальски сложное дело немедленно приобретало «юридический» характер и попадало в Юрисконсультскую часть. Этому способствовало и то обстоятельство, что во главе её стоял барон Б.Э. Нольде, человек молодой (ему тогда было 38–39 лет) и вполне компетентный буквально во всех вопросах, тогда поднимавшихся, так как помимо научной квалификации профессора-международника 15 лет практики в МИД делали из него выдающегося знатока-юрисконсульта. Равняться с ним могли только барон М.А. Таубе, занимавший в это время пост товарища министра народного просвещения и с головой ушедший в это ведомство, и А.Н. Мандельштам, первый драгоман посольства в Константинополе, бывший в это время в Турции. Да и среди этих трёх Нольде, несомненно, был и способнее, и живее, да и моложе двух остальных. Очутившись в министерстве, я, к своему удивлению, увидел, что Нольде играет роль, далеко выходящую за рамки компетенции Юрисконсультской части при самом расширительном толковании этой компетенции, и что он является одним из самых влиятельных лиц в министерстве, прямым советником Сазонова не только по вопросам, имеющим хотя бы отдалённое отношение к международному праву, но и по вопросам вообще международно-политическим, если только они принимали несколько необычный или тревожный контур. Благодаря тому высокому положению, которое занимал в ведомстве сам Нольде, и Юрисконсультская часть, им руководимая, как-то незаметно обратилась в «мозг» министерства.

Должен сказать ещё, что помимо деления на те или иные отделы и департаменты в центральных установлениях министерства проводилось деление на дипломатическую и консульскую службу, консульские служащие составляли менее аристократическую касту по сравнению с дипломатической, и переход из одной категории в другую совершался с большим трудом и в виде совершенного исключения. Только на Востоке способный консул при благоприятных обстоятельствах мог попасть на дипломатический пост. Это деление, существующее во всех странах, проводилось и при самом распределении отделов и департаментов; так, например, II Департамент (директором которого впоследствии стал Нольде) был консульским, канцелярия и I Политический отдел, ведавший Европой и Америкой, — дипломатической частью и т.д. Юрисконсультская часть была построена как дипломатическая часть (внешне это различалось так: в дипломатической части были должности секретарей и начальников отделов, соответствовавшие секретарям и советникам посольств, а в консульских частях — делопроизводителей и директоров департаментов, которые соответственно приравнивались к вице-консульским и консульским должностям), и из неё в дальнейшем был ход на заграничную дипломатическую службу, так, например, Горлов ушёл в посольство в Париже. Но как к «мозгу» министерства к дипломатической части обращались все части министерства, в том числе и консульские, и поскольку наш консульский состав был и по своему деловому уровню всегда ниже дипломатического, то консульские части, вроде, например, II Департамента, обращались к нам особенно часто. Принадлежа, таким образом, к привилегированной части министерства по своему устройству, по своему деловому положению Юрисконсультская часть стояла в самом центре, охватывая в своей всеобъемлющей компетенции все части и отделы ведомства. Мало того, Юрисконсультская часть точно так же была той частью министерства, которая исполняла функции внешнего представительства в отношении других ведомств — внутренняя политика и дела по Совету министров тоже почему-то (может быть, из-за притягательных в деловом отношении способностей Нольде) числились за нами.

Всё это вместе, при атмосфере кипучей деятельности, которая сразу охватила меня всего, не только делало из моей службы в МИД приятное по осязаемым результатам исполнение своих обязанностей в такой момент, переживаемый Россией, но и перенесло меня совершенно, можно сказать, внезапно из мирного заграничного времяпрепровождения в самый центр правительственной деятельности всей империи. Если я и не мог похвастаться знанием России, то мне пришлось слишком близко коснуться деятельности центрального правительства, чтобы иметь смелость говорить о нём en connaissance de cause [8] . Признаюсь, когда я ближе вник в то, что делал Нольде, мне стало страшно: а вдруг я не окажусь на высоте положения и попаду в общую массу моих предшественников по должности, про которых он говорил, что при всём старании он не мог их «обучить» юрисконсультскому делу. При этом было совершенно очевидно, что Нольде ждал от меня большего, чем, например, от своего официального помощника и моего непосредственного начальника В.М. Горлова.

Один небольшой инцидент, который мог, однако, для меня плохо кончиться, раскрыл мне глаза на истинный характер той службы, для которой я был привлечён. Дело заключалось в ноте греческого правительства по поводу захвата одного греческого парохода русскими властями в Чёрном море. Пароход был захвачен в силу его принадлежности в момент объявления войны германским подданным, продавшим его уже после начала войны в греческие руки. Были все основания предполагать, что сделка была фиктивной, и потому, попав в один из наших портов на Чёрном море, пароход был задержан. Обсудив с Нольде эту ноту, составленную, надо отметить, в довольно резких выражениях, мы пришли к убеждению в необходимости ответить на неё корректно, но вполне твёрдо с предоставлением решения дела севастопольскому призовому суду (греческое правительство требовало немедленного освобождения парохода). Я составил ноту и отдал распоряжение её отправить. На другой день Нольде спросил меня, составлена ли нота. Я ответил: составлена и уже отправлена. (Надо сказать, что в дипломатической практике есть два сорта нот: в форме письма министра иностранных дел к соответственному иностранному представителю за подписью министра или в форме так наз. словесных (вербальных) нот, отправляемых от имени министерства иностранных дел и не подписываемых министром. Нота, отправленная мною, была написана в форме вербальной ноты, то есть не требовала подписи министра.) Нольде страшно заволновался — как отправлена, её же надо показать министру! Я ему сказал, что это вербальная нота и подписи не требует. «Это безразлично, ведь и объявление войны можно сделать в вербальной ноте, и вербальные ноты требуют одобрения министра», — ответил Нольде и попросил черновик ноты. Прочтя его, он несколько успокоился, ничего предосудительного в ней не найдя, попросил сделать чистовой экземпляр и, улыбнувшись, сказал: «Я вас не выдам и получу согласие Сазонова задним числом, но впредь прошу вас этого не делать». Так оно и было сделано. Сазонов прочёл и согласился с отправленной уже нотой, и дело этим кончилось. Но я увидел, какая огромная доля доверия к самым младшим служащим МИД по существу самого дела неизбежна на дипломатической службе и как молодой чиновник, только что поступивший в министерство, может иметь влияние на международные отношения при обстоятельствах, подобных только что отмеченным. Конечно, не будь у меня таких прекрасных отношений с Нольде, этот инцидент мог бы иметь для меня неблагоприятные последствия.

Наконец, это было уже 12 сентября, вышел циркуляр, в котором содержалось моё определение на службу. На другой день, одев сюртук, как это требовал обычай, я представлялся всем высшим чинам министерства, за исключением Сазонова, который по случаю войны отменил всякие представления. В связи с этим я должен остановиться на делении нашего министерства и характеристике главных действующих лиц.

МИД к моменту моего поступления туда совершил с установлением новых штатов министерств, принятых законодательными учреждениями за несколько недель до войны, полную реформу в отношении разделения центральных установлений ведомства на отделы и встретил, таким образом, войну во всеоружии. Это разделение заключалось в следующем. Министерство делилось прежде всего на 4 политических отдела. I Политический отдел был в то же время и канцелярией министра. Во главе этого отдела (и, значит, канцелярии министра) стоял барон Маврикий Фабианович Шиллинг, и в его компетенцию входили вся Европа и Североамериканские Соединённые Штаты. II Политический отдел, во главе которого был князь Григорий Николаевич Трубецкой, только что назначенный тогда посланником в Сербию, ведал Ближним Востоком, то есть Балканами. III Политический отдел, начальником которого был Вильгельм (с 1 января 1915 г. он стал Василием) Оскарович фон Клемм, ведал Средней Азией (Персия, Афганистан, Бухара, Хива). Наконец, IV Политический отдел, занимавшийся Дальним Востоком, имел во главе Григория Александровича Козакова. II, III и IV Политические отделы выделились из знаменитого Азиатского департамента и в знак прежней своей объединённости имели общую столовую и так наз. «чайное общество», куда принимались по баллотировке. В своём устройстве они также имели общую черту — объединение в одном отделе и дипломатической, и консульской части, что вызывалось особенностями службы на Востоке. Что же касается I Политического отдела и канцелярии министра, то они ведали исключительно дипломатическими сношениями с Европой и Северной Америкой и, кроме того, придворно-церемониальной частью, приёмами иностранных послов при царском дворе, а также дипломатической перепиской дома Романовых с другими монархами и, наконец, сношениями министерства иностранных дел с государем. Ввиду этих особенностей отдела служба там считалась почётной, но компетенция его явно превышала наличные силы, и во всех сложных случаях неизбежно требовались ассистенты из других отделов.

Юрисконсультская часть, о которой я уже говорил, имела сложные и разнообразные функции, которые можно было бы определить как: 1) амбулаторно-клиническую помощь всем отделам по вопросам международно-правового характера и 2) участие в решении чисто международно-политических вопросов общего характера. По своему устройству она примыкала к политическим отделам. В ведении Юрисконсультской части был и юрисконсульт по гражданским делам, адвокат, являвшийся, впрочем, совершенно бездейственной фигурой.

Вне политических отделов находились: I Департамент, ведавший личным составом и хозяйственной частью, во главе с бывшим посланником в Дармштадте В.Я. Фан-дер-Флитом и II Департамент, так наз. Консульский, заведовавший консульскими сношениями Европы и САСШ, так сказать, оборотная сторона I Политического отдела и канцелярии министра, живой пример извечного бытового антагонизма дипломатической и консульской службы. Директором его был Альфред Карлович Бентковский. Вот в основных контурах схема министерства, если не считать стоявшего совершенно особняком Архива МИД — учёного учреждения с материалами огромной исторической ценности, директором коего были при мне сначала С. Горяйнов, а затем князь Н.В. Голицын. Была и библиотека МИД — учреждение, тоже стоявшее особняком, но совершенно захудалое и поразительно не соответствовавшее своему названию. Отдельные чины ведомства имели часто библиотеки, значительно превышавшие по количеству томов и их ценности библиотеку министерства (например, барон Б.Э. Нольде).

Что касается делового значения и влияния отдельных частей, то они зависели (и менялись иногда довольно резко) от смены конкретных лиц, их возглавлявших. Так, например, Отдел печати, во главе которого был Ю.А. Нелидов, в начале войны играл роль более чем скромную в общей жизни ведомства, но когда во главе его стал А.И. Лысаковский (впоследствии посланник при Ватикане), человек широкого бюрократического размаха, умевший, что называется, пускать пыль в глаза, этот отдел вдруг стал чуть ли не самым главным в ведомстве.

Из высших чинов ведомства помимо Сазонова и его товарищей А.А. Нератова и В.А. Арцимовича первую роль в политическом и бытовом отношении играл барон М.Ф. Шиллинг, в качестве начальника канцелярии министра и I Политического отдела не только знавший все тайны внешней политики России, но и являвшийся самым близким, можно даже сказать, интимным советником Сазонова. Долгая совместная служба и искренняя дружба связывали этих людей, и Шиллинг доказал свою тевтонскую верность своему сюзерену в 1916 г., когда при отставке Сазонова последовал за ним, хотя Штюрмер, сменивший Сазонова, и убеждал его остаться. Шиллинг не пожелал ни одного лишнего дня оставаться после ухода своего друга и протектора. Безукоризненно воспитанный и светский в европейском смысле человек, барон Шиллинг был образцом канцелярского и салонного знатока дипломатических обычаев и этикета. С этой точки зрения трудно было найти более подходящего начальника канцелярии любого министра иностранных дел любой великой державы. И в наружности, и в манерах Шиллинга чувствовалось нечто несовременное, казалось, он сошёл с гравюры Венского конгресса 1815 г., и когда я замечал его высокую поджарую фигуру в коридорах нашего министерства, то мне казалось, что среди людей XX в. скользит привидение прежних времён. Было что-то безжизненное в этом безупречном в личном общении дипломате, типичном балтийско-немецком русском чиновнике начала и первой половины XIX столетия, и не верилось, что он, который по должности ведал всей русской внешней политикой в Европе в такой исторически неповторимый момент, как мировая война, мог бы с талейрановским коварством и блеском разрешить столь важный для России вопрос, как, например, западнославянский.

Сам Сазонов, несмотря на высокую оценку качеств Шиллинга — его пунктуальности, житейского такта и тонкого знания всех форм дипломатического обихода и канцелярского письма, должен был призвать к нему на помощь для решения польского вопроса барона Б.Э. Нольде, а для австро-венгерского — такого антипода Шиллинга, как А.М. Петряев (впоследствии начальник Ближневосточного отдела, а при Временном правительстве — товарищ министра иностранных дел), который и выполнил труд представить русскому правительству всю многосторонность и многосложность вопросов, связанных с судьбой империи Габсбургов.