Чтение онлайн

Терещенко решил принимать их по отдельности, как было до войны, и при этом сознательно стал говорить каждому из послов (Франции, Великобритании и Италии) разное, в зависимости от той или иной заинтересованности в данном вопросе той или иной из этих стран. Этот приём оказался слишком прозрачным для таких опытных дипломатов, какими были союзные послы, и имел самое отрицательное значение для Терещенко, так как по окончании переговоров союзные послы встречались и друг другу передавали то, что им конфиденциально говорил Терещенко. Общесоюзническая солидарность была гораздо теснее, чем думал Терещенко, и чтобы не создавать себе репутацию двуличного и неискреннего дипломата, Терещенко пришлось отказаться от своего нововведения и снова вернуться к ежедневным общим приёмам одновременно всех союзных послов. За исключением этих faux pas нового министра, после происшедшей затем смены североамериканского и французского послов отношения у союзников с Терещенко наладились, они увидели, что тот совсем не так хитёр, как хотел вначале казаться.

Моё положение в министерстве после ухода Милюкова и Нольде и с назначением Петряева изменилось в том смысле, что я оказался единственным юрисконсультом, единственным квалифицированным международником в ведомстве, и, поскольку не было никакой надежды на близкий приезд Мандельштама, мне приходилось справляться с головокружительным количеством дел, тем более что наверху ни сам Терещенко, ни Нератов, ни Петряев не решали ни одного вопроса, имевшего хотя бы отдалённый юридический или международно-правовой характер, без совещания со мной. Ко всему этому прибавилось и назначение двух новых начальников политических отделов — Ближневосточного, которым управлял А.К. Беляев, человек, знакомый с Ближним Востоком, но новый на посту начальника отдела, и Среднеазиатского, новым начальником которого стал В.И. Некрасов.

Это были отделы, которые всегда давали мне много работы, так как считали себя по своему восточному положению избавленными от необходимости обладать хотя бы элементарными знаниями в области международного права. К этому прибавилась Февральская революция, которая, по мнению этих отделов, должна была отразиться на нашем международно-правовом положении на Востоке. Наши консулы в Персии, например, были напуганы уходом Клемма, а чистка консульского состава, которой занялся там Некрасов, приводила их прямо в панику. Я стал получать груды дел, которые отсылались для окончательного решения в Петроград, для того чтобы там одобрили предполагаемое решение и проверили, «согласуется ли оно с революционным (без кавычек) законодательством Временного правительства». Такого рода предосторожность наших консулов отражалась самым губительным образом на ходе дел, так как приводила к совершенно ненужным проволочкам — иногда в несколько месяцев.

Между тем первое время Некрасов поощрял подобную практику, разослав, как оказалось, специальный циркуляр от своего отдела, с тем чтобы наши консулы всегда соблюдали букву и дух «революционного законодательства Временного правительства». Нетрудно представить, что эти консулы переживали, получив такой грозный циркуляр, в особенности когда при этом началась всеобщая административная чистка. Самым простым способом предохранить себя от неприятностей была, таким образом, отсылка дела из Персии в Петроград — это в военное-то время! Когда дождь персидских дел на меня посыпался, то я самым энергичным образом обрушился на Некрасова, чтобы он образумил своих персидских консулов, так как у меня и без этого дел самых неотложных было больше чем нужно. Некрасов в конце концов должен был уступить и разослал новый циркуляр, который означал в сущности уничтожение первого, а именно предлагал все дела решать на основании «действующих узаконений», о которых они могли справляться по сенатскому Собранию узаконений и распоряжений Временного правительства. Так как, однако, начальственный престиж не позволял просто отменить предшествующий циркуляр, а, наоборот, в новом циркуляре имелась ссылка на старый, да и новый циркуляр был издан «в дополнение и развитие предшествующего», то путаница получилась невероятная.

Поток этих дел я так и не смог остановить и приспособил для этой цели моего помощника М.Н. Вейса, который с ангельским терпением искал в них какой-либо «казус», которого в огромном большинстве не было. Хотя отношения у меня лично с Некрасовым были неплохие, но за то, что он из явно демагогических соображений увеличивал количество ненужной работы, я над ним подсмеивался, он же очень горячо убеждал меня, что чистит авгиевы конюшни и что я не имею ни малейшего представления о том отвратительном положении, в котором находится наше консульское дело на Востоке. Я с ним на эту тему не спорил и даже соглашался, не желая вмешиваться в чужие дела, но не мог скрыть, что рассылка подобных циркуляров только ухудшала положение.

Должен сказать, что вообще на постановку консульского дела обращалось много внимания в ведомстве при Терещенко — потому, прежде всего, что как раз при нём ряды его ближайших сотрудников стали пополняться из консульской среды, да к тому же консульское дело было всегда ахиллесовой пятой ведомства. Едва Терещенко вступил в должность, как его сразу же натолкнули на этот вопрос, изобразив его в самых мрачных красках. Инициатором был Петряев, в чьё ведение как второго товарища министра иностранных дел, заведующего хозяйственными делами и личным составом ведомства, этот вопрос прямо входил. Это было в самом начале деятельности Терещенко, когда он, не успев ознакомиться с ведомством и находясь под впечатлением Каноссы [53] , устроенной ему нашим комитетом и Нератовым, был в несколько раздражённом и недоверчивом состоянии, и результат получился неожиданный.

Никого не спросив, Терещенко обратился с письменным предложением в министерство юстиции запросить все советы присяжных поверенных об имеющихся у них кандидатах на консульские посты. Когда всё это стало известно и к нам стали поступать запросы и предложения от представителей адвокатского сословия, то в министерстве поднялось небывалое волнение, так как если бы проект Терещенко осуществился, то вообще вся система дипломатической и консульской службы как совершенно обособленной отрасли государственной службы рухнула бы. Тем более, что как ни плоха была постановка консульской службы, от такого поистине «революционного» приёма она не улучшилась бы. Можно сказать обратное: очевидно, не лучшие, а худшие элементы адвокатуры пошли бы на эти места, а рекомендация советом присяжных поверенных не явилась бы, надо думать, достаточно надёжной для консульской службы.

Помимо всего сказанного, такое радикальное разрешение дела ставило в невыносимые условия тех консульских чиновников, которые годами дожидались своих постов и теперь увидели бы их занятыми людьми, совершенно к этому неподготовленными. Мало того, Терещенко был не прав и с точки зрения юридической, так как у нас имелась сеть законодательных и циркулярных распоряжений прежних министров иностранных дел, которые касались порядка прохождения дипломатической и консульской службы. Их Терещенко мог отменить, но до отмены они продолжали действовать.

Все эти мотивы, вместе взятые, заставили того же самого Петряева, который всё дело затеял, и Нератова показать Терещенко легкомыслие и опасность предприятия, им начатого. Выяснилось при этом, что Терещенко не был в курсе мер, принятых его предшественниками, а именно комиссии под председательством И.Я. Коростовца по реформе министерства, а также не знал о существовании выработанного ещё до войны и представленного в IV Государственную думу проекта нового Консульского устава, который министерство предполагало провести через Временное правительство. Легкомысленный шаг Терещенко, который мог прямо дезорганизовать всю консульскую службу ведомства, был только отчасти ликвидирован его же письмом министру юстиции с просьбой уведомить советы присяжных поверенных о том, что нужда в консульском персонале прекратилась.

Однако если так можно было формально остановить дело, то фактически возникли претензии, с которыми не так-то легко было в эти времена справляться. Многие присяжные поверенные действительно, узнав о возможности занять вакантные консульские должности (которых на самом деле не было), стали добиваться при помощи разных протекций консульских мест, и, несмотря на всё сопротивление того же Петряева — виновника происшествия, известное количество консульских мест пришлось отдать ловким адвокатам. Это обстоятельство ни в малейшей мере не способствовало оздоровлению консульской службы, но имело отрезвляющее действие на некоторых лиц, ожидавших, что Февральская революция вознесёт их, в противоположность царскому времени, почему-либо неблагоприятствовавшему их карьере. Но оно послужило и на пользу людям вроде Петряева и Некрасова, слишком легко усваивавшим новый язык.

Пресловутая комиссия И.Я. Коростовца, в которой и мне пришлось участвовать и которая занималась тем, что на казённом языке именовалось «реформой порядка прохождения службы в МИД», то есть, в сущности, всей постановкой будущей дипломатической и консульской службы, по своему составу была общественно-бюрократической в том смысле, в каком вообще можно говорить об «общественности» в пределах бюрократического аппарата, а именно она состояла из представителей нашего Общества служащих, точнее, его комитета, и из начальства, но так как все члены комиссии были чиновниками того же ведомства, то она, конечно, была учреждением чисто бюрократическим, однотипным. Отсюда, не вызвав того интереса, которого эта комиссия заслуживала в государственном отношении, она, не без вины её председателя, стала центром всяческих чаяний и упований отдельных лиц, стремившихся приспособить некоторые стеснительные требования наших прежних министерских циркуляров к своим личным условиям.