Чтение онлайн

Я останавливаюсь прямо за "Рейндж ровером" Зои, выхожу из своего "Камаро" и, прислонившись к капоту, жду, никогда в жизни не испытывая такого беспокойства. Одна мысль о том, что она могла бы покончить со мной, сводит меня с ума.

Я знал, что многое изменится, когда поступлю в колледж, но никогда за миллион лет я не думал, что это возможно. Если бы я думал, что такое расстояние оттолкнет ее, я ... я не знаю, что бы я сделал по-другому. Я настолько близок, насколько это возможно.

К тому времени, как прозвенит звонок, я более чем убедил себя, что Зои собирается вырвать мое сердце прямо из моей гребаной груди. Ученики начинают выходить из школы, а я не отрываю взгляда от дверей, ожидая с большим нетерпением, чем когда-либо прежде.

Минуту спустя она выходит с Хоуп, они обе разговаривают, опустив головы, и ядовитая часть меня задается вопросом, не является ли эта перемена в Зои влиянием Хоуп. Но Зои, кажется, она действительно нравится, и я сразу чувствую себя полной задницей из-за того, что сомневаюсь в этом, но тогда ... Это был бы не первый раз, когда Зои ошибалась в выборе друзей.

Ученики таращатся на меня, и вскоре мое имя разносится по территории школы. Зои на полпути к парковке, когда ее голова вскидывается, и, как всегда, ее глаза встречаются прямо с моими. Она замолкает, и всего на секунду в ее глазах вспыхивает страх. Все прошло быстрее, чем казалось, но этого как раз достаточно, чтобы семя сомнения разрасталось, пока не превратилось в бушующую бурю внутри меня.

Она сжимает свою сумку, и в мгновение ока Хоуп забывается, когда она спешит ко мне.

Я не отрываю от нее глаз, едва успеваю оттолкнуться от капота своего Камаро, как она бросается в мои объятия, прямо туда, где ей самое место.

Зо утыкается лицом мне в грудь, прижимаясь ко мне так чертовски крепко, что я ненавижу себя за то, что вынужден вот так уезжать.

— Что ты здесь делаешь? — бормочет она, отстраняясь ровно настолько, чтобы встретиться со мной взглядом.

Мои брови хмурятся, когда я смотрю на нее. Она выглядит так, словно не спала всю неделю. Ее глаза выглядят печальными, почти опустошенными, и, Боже, я чертовски надеюсь, что это не моих рук дело.

Я сжимаю челюсти, кивком указывая на свою машину.

— Садись, Зо, — бормочу я.

Она не двигается, настороженно глядя на меня.

— Но ... моя машина? — спрашивает она. — Тебе не нужно возвращаться? Я собираюсь завтра ехать на своей машине в школу.

Я качаю головой.

— Я переночую у мамы, а утром отвезу тебя обратно.

Она по-прежнему не двигается с места.

— У тебя завтра выездная игра, — говорит она, что соответствует моему расписанию. — Я думала, тебе нужно будет уехать пораньше, чтобы успеть на рейс.

— Все в порядке, Зои. Просто... черт. — Я отворачиваюсь, иду обратно к дверце своей машины, прежде чем, наконец, оглядываюсь на нее. — Просто садись в мою гребаную машину, детка. Мы разберемся. Но прямо сейчас нам нужно поговорить.

Тот же страх, который я видел ранее, снова мелькает в ее глазах, и я без сомнения знаю, что она думает о худшем, но я уже слишком облажался, чтобы пытаться развеять ее страхи.

Я жду, пока она тронется с места, прежде чем сесть в машину, и когда она наконец устраивается рядом со мной, я нажимаю на газ и увожу нас отсюда. Я еду и еду, не зная, куда, черт возьми, пытаясь понять, как, черт возьми, поднять этот вопрос. Я не пытаюсь дотянуться до ее руки или взять за бедро, как обычно, и каждая секунда этого разрывает меня на части.

Мы едем по улицам Ист-Вью, и когда я заезжаю на знакомую парковку в парке, который стал нашим за последние семнадцать лет, я, наконец, нажимаю на тормоза.

Ни один из нас не собирается выходить из машины, и я почти слышу, как колотится ее сердце в груди, так синхронно с моим.

Я сжимаю руль, мне нужно чем-то занять руки, чтобы удержаться от того, чтобы не потянуться к ней и не притянуть ее прямо в свои объятия, умоляя ее сказать мне, что это все у меня в голове.

Я чувствую на себе ее вопросительный взгляд, но не осмеливаюсь посмотреть в ее сторону, зная, что в ту секунду, когда я встречусь с этими глазами, у меня не хватит смелости спросить ее о том, что крутилось у меня в голове всю гребаную неделю. Моя рука крепче сжимает руль, костяшки пальцев белеют, и когда боль пронзает мою грудь, я опускаю голову, не в силах выносить это еще одну гребаную секунду.

— Мы расстаемся? — Спрашиваю я ее хриплым тоном, мой голос срывается, когда в горле образуется комок. — Ты бросаешь меня?

Зои ахает и в мгновение ока перебирается через центральную консоль ко мне на колени, оседлав меня, обвивает руками мою шею, притягивая к себе.

— Какого черта ты спрашиваешь меня об этом? — спрашивает она, и в ее голосе слышится выворачивающая наизнанку боль.

Она откидывается назад, встречая мой пристальный взгляд, в ее прекрасных зеленых глазах еще стоят слезы.

— Зо, — говорю я, впуская ее и показывая ей свою глубочайшую неуверенность, позволяя ей увидеть, что именно я чувствовал на прошлой неделе: неприятие ее пренебрежительных звонков, боль от ее отстраненных разговоров, агонию от того, что она меня отталкивает.

Затем, протянув руку, я откидываю волосы с ее лица, мои пальцы задерживаются на секунду дольше, чем нужно.

— Ты знаешь, что у тебя есть ровно четыре разных вида криков?

— Что? — выдыхает она, ища в моем взгляде понимания.

— Это болезненный стон, когда ты поранила себя, как в прошлые выходные, когда ты повредила себе бедро, — начинаю я, проводя пальцами по синяку, который, я знаю, все еще виден у нее под джинсами. — Это крик с дрожащими губами, который возникает, когда смотришь "Дневник памяти". Это те два вида плача, на которых я всегда надеюсь, когда слышу, как ты плачешь, но иногда ... все по-другому. Иногда это идет прямо из души, и тогда я знаю, что твое сердце разбито, или когда я сделал что-то, что причинило тебе такую глубокую боль, что ты больше не можешь сдерживаться. И, черт возьми, Зо, я единственный, кто когда-либо заставлял тебя так плакать.

— Это всего лишь три, — бормочет она, беззвучные слезы текут по ее щекам, когда ее пальцы сжимают ворот моей рубашки - ее нервная привычка.

— Четвертый, — говорю я ей, вытирая слезы с ее розовых щек. — Я слышал это всего один раз, и это, черт возьми, убило меня.

Она кивает, уже зная, о чем я говорю.

— В день смерти Линка.

Я киваю в ответ.

— Этот крик ... Он опустошил меня. Это крик человека, которому безмерно больно, крик, которому даже я не смог бы помочь.

Она отводит взгляд, ее нижняя губа дрожит.

— Я... я не понимаю, зачем ты мне это рассказываешь.

В ее тоне сквозит нервозность, и я бы убил за то, чтобы прямо сейчас проникнуть в ее мысли, узнать, о чем она думает, какие поспешные предположения она делает по поводу этого разговора, но я также знаю ее достаточно хорошо, чтобы понимать: что бы ни происходило у нее в голове, это хуже некуда.

Я провожу большим пальцем по ее дрожащим губам, пытаясь успокоить ее, в то время как чувствую, что начинаю разваливаться на части.