Запрещённые люди
Шрифт:
В туалет конвой выводит не по желанию, а по такому же таинственному для всех расписанию. Страдающим от частых позывов не позавидуешь. Быть может, кто-то после длительных и громких просьб лишний раз и сходит в туалет, но ночью конвой делает вид, что спит, и на призывы бедолаг не реагирует. После того как мне однажды ночью пришлось мочиться в пластиковую бутылку, я перестал на этапе пить воду вообще. Кстати, не обмочить при этом собственные руки, а то и соседа – целое искусство. В бутылке надо прожигать два отверстия, для члена и выходящего воздуха, – умение приходит только с опытом.
Путешествие в «столыпине» начинается с досмотра личных вещей. А так как многие из осуждённых везут немалые баулы, то и шмон затягивается надолго. Каждого зэка выводят с его «сумарями» в отдельное купе, где он раскладывает по полкам свои вещички, чтобы чуть позже их снова запаковать. Зэков много, конвой и сам не рад рутинной процедуре, и пачка «Винстона» нередко ускоряла мой досмотр.
Стучат колёса, балагурят зэки, кто-то аккуратно пускает табачный дым. Если закрыть глаза, особенно на станции, когда по громкой связи объявляют об отправлении поезда, то на миг можно почувствовать волю. Словно и не зэк, будто и не этап. Но стоит открыть глаза, и снова «столыпин». «Начальник! – кричит кто-то. – Когда кипяток будет?» «Начальник! В туалет идём? Припёрло!» «Начальник, куда едем-то?»
В соседнем купе женщины. Их ещё никто не видел – заводили последними, – но полвагона уже призналось им в любви. Слово за слово – познакомились, ориентируются по голосам. Женщины просят сигарет, конфет и кофе, мужчины – адресок, а кто-то, посмелее – показать мельком грудь по пути в туалет. Какая-то девушка затягивает песню, другая ей вторит, и разговоры в «столыпине» затихают. Голос глубокий, если прикрыть глаза и раствориться в песне, то как-то незаметно оказываешься дома, рядом с любимыми. Это чувство лелеет каждый арестант.
Песня оборвалась: какой-то зэк переборщил с циничным флиртом, и в его адрес понеслась столь жёсткая брань, что будь она из уст мужика, его бы уже приговорили. Но «с бабы спроса нет», и весь вагон увещевает женское купе, мирит всех друг с другом и спустя десяток минут ссоры будто и не было. Из девичьей «горницы» снова льётся песня.
Из точки А в точку Б, расстояние между которыми обычный поезд проходит за пару суток, зэки добираются и пару недель, и пару месяцев. Всё дело в транзитных централах. Логистика ФСИН обывательской логике неподвластна. Зэк может провести в какой-нибудь «транзитке» неделю, чтобы в какой-то момент услышать «с вещами на выход!» и вновь отправиться в долгий неуютный путь.
Вагон перецепляют от одного состава к другому, от второго к третьему. Между сменой поездов проходит и час, и два, и десять. Всё это время «столыпин» болтается в отстойниках или на запасных путях. К фирменным или скорым поездам его, как правило, не цепляют. Зэки терпеливо ждут. Им спешить некуда, но дорожные условия не самые комфортные.
Под конец пути я, уже бывалый, еду с шиком. У меня условно белое постельное бельё, тёплое одеяло, в наволочку я запихиваю шапку. В руках книга, рядом пенопластовый стаканчик с парой глотков кофе и шоколадная конфета. Утром на глазах у изумлённых попутчиков я «принимаю душ». Раздевшись почти догола, обтираюсь влажными бактерицидными салфетками. Если они не на спиртовой основе, то их в посылках пропускают. На этапе им цены нет. Некоторые зэки не выдерживают и просят поделиться «душем». Без проблем, братва, гигиена – святое!
Сибирь. Прибыли в Мариинск. Одни едут дальше в жуткий Красноярск, других пофамильно вызывают на выход. С сумками по узкому переходу, из вагона прыжок на землю. Всё под захлёб овчарок, натасканных на нас, на людей, на бесправных полуграждан. Руки за голову, сесть на корточки, сумка рядом, смотреть в землю. Несообразительным или непоспешным – пинок под зад, подзатыльник, оскорбление. Сидим, ждём.
До автозака несколько сот метров. Два десятка зэков пристёгнуты попарно ледяными наручниками к длинному тросу. Человеческая гусеница с сумками в руках медленно и неуклюже поплелась за конвоирами. Уже через пару минут позади взмолились девчонки. Джентльмены с синюшными наколками на пальцах тут же подхватили их баулы. Осилили дорогу с перекурами почти за час. Страдали не столько от тяжести сумок и холода, сколько от злых наручников, что оставляли на память о гостеприимной Сибири лиловые следы вокруг запястий.
А через неделю снова этап, и снова «столыпин». Ехать было недалеко, по области, и в купе набивали по максимуму. Сидели чуть ли не друг на друге, семнадцать человек. Где-то в глубине хрипел старик, просил свежего воздуха. «Крепись, дедуля!» – отвечал ему конвой.
Недавно я ехал уже вольным плацкартом. Сквозь дрёму вдруг донёсся лай на полустанке. Вздрогнув, я осмотрелся и выдохнул – свобода, то был лишь сон! Но где-то там, в конце состава, я это чувствовал, какой-то человек мечтал о малом. О том, к чему я уже давно привык. Об окнах без решёток.
Чифирь
– Ты хотел бы поохотиться на негров? – спросил у меня случайный попутчик. – Легально.
Я сморщился, но Владимир Сергеевич продолжал:
– Только представь: старенький, но ещё крепкий пикап, в кузове удобное кресло, ты в нём крепко стянут ремнями, а в руках гашетка. Забрались на холм, осмотрелись, обнаружили цель и, крупным калибром: бум! бум! бум!
Наши этапные дороги пересеклись в древнем Ярославле, в не менее старой транзитной тюрьме. Её некоторые закоулки напоминали заброшенный психдиспансер с настежь распахнутыми толстыми дверьми и приваренными к стене койками над провалившимся полом. После относительно комфортных московских изоляторов контраст был резким. Чёрные шрамы выщербленного кирпича на фасаде и неожиданно огромное пространство внутри, с далёким, умчавшимся в темноту потолком, круговыми ржавыми лестницами вдоль рваных стен. Стрелы свободного солнца пронзали штукатурную пыль.
Официально здание было на капремонте, неофициально в нём пребывали этапники, то есть все мы. В каждой уважающей себя тюрьме есть особое место, неподконтрольное наблюдательным комиссиям и правозащитным структурам, – «сборка», или «отстойник». Когда арестант уезжает на суд или следственный эксперимент, его сначала отводят из камеры на «сборку», где в ожидании поездки томятся такие же бедолаги. Измученного и задёрганного человека привозит назад автозак, и прежде чем он вернётся в «родную хату», он снова оказывается в «сборке». Зачастую не на один час.
Уже осуждённый и ещё более бесправный зэк едет в далёкий лагерь, проезжая несколько централов. И привет, «сборка»! После ожидания в транзитных камерах столыпинской оказии день-два-неделю зэк через «сборку» снова отправляется в путь.
В одних централах «сборка» помогает зэкам встретиться друг с другом – «словиться» и обсудить общие дела, передать что-то для кого-то, а то и наказать провинившегося арестанта. На иных же тюрьмах зэки боятся «сборки», как слепого от видеокамер и свободного от закона места, где с подозреваемыми могут делать всё то, на что у следователей не хватает смелости в своих кабинетах.
В глухом помещении с исписанными и разрисованными стенами, донельзя загаженным туалетом без ограждений, парой скамеек и мутной лампочкой под низким осыпающимся потолком зэков набивается под завязку. Одни выходят, других заводят, лица мелькают, и полнится «сборка» новостями о лагерной житухе.
У вентиляционных щелей нет шансов избавить тесную «сборку» от ароматов потных тел, вековечного табака и туалетной кислятины. Но уже через полчаса к запахам привыкаешь и можно даже перекусить.
Зэки сидят на скамейках, сумках, на «кортах», небрезгливые грязнули – прямо на липком полу. Кто-то пытается ходить туда-сюда, но быстро успокаивается и стоит, рассматривает стены, словно доску объявлений: кто, сколько и за что схлопотал, кто куда едет и о чём мечтает. Старики дремлют, больные кашляют, украдкой схаркивая кровь, основная же масса этапников общается, меняется вещами и слухами.