Чтение онлайн

Именно сидючи в течение месяца на «троллевом камне», Сереже удалось так здорово загореть. Наверное, это был не просто загар, а инициатический покров мистерии нигредо [46] как продукт известной настойчивости. Алферов долго болтался по узбекским мазарам и все пытался выспросить у ба-баев секреты активации кундалини [47] . Ему представлялось, что в этих регионах индо-бактрийской цивилизации местные адатные практики должны были сохранить следы древних тантрических инициаций с их мандалами и чакрами. В известном смысле действительно можно увидеть схожесть в технике исполнения мусульманского намаза и йогического сурья-намаскара (ритуальное приветствие солнечного божества). Есть, безусловно, прямые аналогии между тантро-ведийской картиной мира как расчлененного великана Пуруши и космогоническими представлениями памирского исмаилизма. Существует, в конце концов, мистическая практика работы с «точками» [48] в традиции суфийского ордена накшбандия [49] . И все же, мне кажется, Сережа несколько переоценивал компетентность местных бабаев в специализированных вопросах кундалини-йоги.

Недалеко от здания на Клары Цеткин, в направлении поворота на Караболо, на просторном перекрестке возвышалась голубая двадцатиэтажная кафельная башня Армянского дома – круглая, словно знаменитые чикагские небоскребы-близнецы. Название она, видимо, получила из-за проживания там большого числа лиц армянской национальности. Возможно, они въехали сюда всей «махаллей». Армянский дом также был местом проживания русского дилера, у которого Каландар приобретал при необходимости траву. Поскольку народу в коммуне проживало много, мы наведывались в Армянский дом частенько. Это был просто дикий кайф: выкурить вечернюю папиросу на балконе последнего этажа, созерцая заходящий за причудливую горную гряду красный диск Сурьи-солнца или глядя на загорающиеся внизу, в предсумеречной голубой дымке, огни большого города. А через полчасика, когда становилось достаточно темно, можно было пойти в расположенный между Армянским домом и коммуной на Клары Цеткин открытый летний кинотеатр, где крутили индо-пакистанские фильмы и вовсю торговали мороженым, лимонадом, пирожными и пирожками.

Однажды мы в очередной раз навестили Армянский дом, но не вечером, как обычно, а с утра пораньше. Принесли шалы в газете, закрутили «козью ногу». Каландар, Хайдар-ака, Ших-Али, Саша (брат Каи), я и Алферов – вот такой был состав команды. Курнули вроде бы легкой травки, а вставило неожиданно забойно. Пошел тотальный стеб. В этот момент Алферов встает и говорит Хайдару:

– Ака, дай мне, пожалуйста, сто рублей!

– Как так «дай»? – не понял ака.

– Ну то есть одолжи. Мне нужно срочно лететь в Москву, а времени ждать перевода нет.

Хайдар-ака поначалу опешил, но потом согласился-таки отстегнуть земляку «катю» [50] , но строго с отдачей. Сережа со всеми попрощался и отправился в аэропорт. Проходит примерно час. Мы все тащимся, дискутируем; курнули вдогонку, застебало еще круче. Хайдар-ака пошел на кухню ставить чайник, но от стеба его так трясло, что в прихожей по пути назад он ударился головой о косяк двери, набил шишку и расплескал на себя и вокруг кипяток. В этот момент в дверь раздается звонок. Хайдар поворачивает защелку, и перед ним вновь предстает Алферов:

– Хайдар-ака, дай еще сотню!

В ответ на наше немое удивление Сережа рассказал следующую историю. Оказывается, он вышел из дома и направился к троллейбусной остановке, но тут у магазина «Гули-стон» к нему прилипла цыганка с предложением погадать. Сергей как человек мистический воспринял ее вполне серьезно и согласился. В результате сложной техники мануального и психологического иллюзиона Хайдарова «катя» перешла из владения художника в собственность гадалки, сказавшей к тому же на прощание ошалевшему клиенту:

– И теперь ты никому не должен рассказывать о нашей встрече как минимум в течение двух часов, иначе будут большие неприятности!

После этого Алферов около часа проболтался вокруг дома, боясь нарушить табу, но в конце концов не выдержал срока и отправился назад с рапортом о случившемся. Теперь он стоял с открытым ртом перед облитым кипятком Хайдаром и ждал реакции спонсора. Монолог последнего не поддается воспроизведению в печатном виде по причине ненормативной лексики. Тем не менее ситуация пострадавшего – после еще одной самокрутки – была принята к сведению. Хайдар сказал Сергею, что даст ему денег в долг, а залогом будут служить фирменные алферовские листы с цветной гуашью. Эти листы размером с большой ватман маэстро, как правило, расписывал экспрессионистскими мотивами, напоминавшими лично мне искусство австралийских аборигенов. Каждый из листов оценили в червонец, и таким образом за всю сумму Алферов оставался должен Хайдару двадцать листов (из которых тогда была сделана только часть). Ну что ж, бизнес есть бизнес. Я потом видел все эти уже расписанные ватманы у Хайдар-аки в Москве. Вместе с автором работ. Но об этом – позже.

К осени наша «выездная» группа разделилась на два общества: Северное и Южное. Центр Северного общества, если вынести за скобки Каазиксааре как общую реликвию, сформировался в Таллине, Южного – в Каунасе. В Каунасе жили прежде всего Айварас и Алис [51] . Кроме того, к ним примыкали супруга Айвараса Тийна, вильнюсский брат Алиса Кази (переводивший ТГН на литовский язык), психолог Раса из Даугавпилса и вечный бродяга Орентас. В целом это была отдельная пятерка. В Северное общество первоначально входили, помимо меня и Вяйно, Леонид и Ирина, примкнувшая к нашей компании незадолго до отъезда Рама из Союза. Ирина – невысокая шатенка с внешностью полубогини-апсары из индуистского храма – впервые пришла в мою йоговскую группу по наводке своей мамы, которой про занятия в «Автотрансе» рассказала сестра. Ирина с большим энтузиазмом восприняла наши практики, стала ходить на карате, ездить на хутор и активно включилась в переводческую деятельность. Когда Рам уехал, Ирина твердо решила последовать за ним в Америку.

Осенью 1982 года Вяйно уехал к Айварасу в Каунас «качать поле». На Рождество я собрался навестить ребят в их ретрите. Перед поездкой решил позвонить и предупредить. Снимаю трубку, набираю номер Айвараса. На том конце тоже снимают трубку. Я спрашиваю:

– Алло, Айварас? Это Володя…

– Володя? – звучит удивленный голос Айвараса. – Ты как сюда попал?

– То есть куда попал? Я звоню тебе из дома…

– Из моего?

– Нет, из своего! Я хочу тебя предупредить, что приеду в Каунас.

– Так ты еще в Таллине? – удивляется Айварас. – А я подумал, ты уже приехал и звонишь мне сюда из моего дома.

– Это куда «сюда»? А ты разве не дома? Так куда же я звоню?

– Ты сейчас звонишь Алису. Я сижу у него в гостях и только что хотел позвонить к себе домой, чтобы узнать, не звонил ли ты. Беру телефон, набираю свой домашний номер и попадаю на тебя!

– Послушай, я сейчас точно так же взял трубку, набрал твой домашний номер и попал на тебя.

– Но ведь я сижу у Алиса!

И тут мы одновременно начинаем понимать смысл произошедшего. В тот момент, когда мой сигнал шел из Таллина к Айварасу домой, тот послал от Алиса сигнал на тот же (свой домашний) номер. Где-то эти два сигнала перемкнулись, и в результате мы встретились в эфире. Но сказать точно, звоню ли я Айварасу через его номер в квартиру к Алису или же это он звонит от Алиса через свой домашний номер ко мне в Таллин, было совершенно невозможно. Вот наглядный пример того, как работает синхронное поле при совместном импульсе. Интересно, что идея позвонить у нас возникла практически одновременно. Значит, поле действовало. И не только в этом случае.

Айварас после отъезда Рама активно замесил с Мишей Мейлахом, у которого были широкие знакомства в питерских и московских кругах, общавшихся с иностранцами. Здесь наш литовский друг собирался наладить необходимые для выезда контакты. На то же самое надеялся Вяйно, которого Айварас теперь всюду возил за собой. Миша в качестве мистического гида водил ребят по всяким культурмедиальным тусовкам. Сам он при этом занимался контрабандным книжным бизнесом, распространяя в Союзе изданную на Западе литературу. Айварас, работавший после университета литредактором в одном из каунасских театров и будучи членом карасса [52] , чувствовал себя во всех салонах как рыба в воде. Вяйно больше держал поле, робея перед прихватами богемных девочек.