Чтение онлайн

— Надо будет и мне попробовать, — отстегнул ремень Петр.

— Попробуй, в тебе четверть центнера лишних, только руки изо всех сил тяни и пятки от пола не отрывай, в этом весь фокус.

Судя по количеству толпившихся у парадного подъезда зрителей, предвиделся аншлаг. Женька и Петр с букетами подошли к стоявшим у входа родителям Ники.

— Здрасьте, Зинаида Ильинична, — протянул букет Женька, — поздравляю вас с окончанием института.

— Спасибо, Женечка. Цветы-то дипломнице отдай.

— Да нет, я к сцене не привык, вы уж сами как-нибудь от меня, — Женька пожал руку Никиному отцу и ее брату Кольке. — Познакомьтесь, это мой друг Петр.

— Очень приятно. Молодцы, что пришли, Никуша будет очень рада, — улыбнулся Сабуров-старший.

Темные очки на Колькином лице не могли скрыть внушительных размеров фингала под левым глазом.

— Дай мне посмотреть в твои честные глаза, Коля, — сказал Женька, протягивая руку к очкам.

— Да ладно, — отшатнулся тот.

— Чего уж там, поучил бы бывшего соседа удары лицом блокировать.

— Помешался он на этих единоборствах, — пожаловался отец. — Пошел в какой-то клуб бокса…

— Кикбоксинга, — поправил сын.

— Неважно!.. А там, понимаете ли, просто избивают. Раз пришел с фонарем, другой — еле кровь из носа остановили, третий — ухо распухло, я думал, без операции не обойдется…

— У вас лишнего билетика нет? — подошли две девочки-подростка.

— Нет… Пойдемте в зал, — заторопилась Зинаида Ильинична. — Начало скоро…

Женьке и Петру достались места в самом центре пятого ряда. Ника постаралась. Женька оценивающе оглядел друга, который выделялся в зале своей комплекцией. Очки, галстук и старательно отутюженный костюм придавали ему еще большую солидность.

— Тебе бы в ложу, Пьер.

— Почему?

— На Черномырдина больно смахиваешь.

— А в ложу-то зачем?

— Чтобы террористы не перепутали. Там ты все-таки будешь не так на виду.

Шуршал целлофан на букетах, неизменно падали номерки, где-то в глубине сцены стучал молоток — шли последние приготовления. Женька пытался вспомнить, о чем пьеса, которую он наверняка читал по школьной программе, и не мог. Да не вспомнил и когда в последний раз был в театре. Зал, заполненный в основном родственниками исполнителей, дышал торжественностью. Дали третий звонок, задернули шторы на входе, послышалась музыка и свет стал медленно гаснуть. Голоса зрителей постепенно смолкли, взоры устремились на сцену, представлявшую собой аллею в парке и эстраду посреди кустарника.

Появились первые персонажи.

«Отчего вы всегда ходите в черном?» — спросил Медведенко.

«Это траур по моей жизни. Я несчастна», — ответила Маша.

Спектакль на модерн не претендовал, поставлен был просто, каждый мог найти отголоски происходившего в собственной душе. Очень скоро между сценой и залом возникла доверительная атмосфера.

Петру вспомнилась их дача на Оке, вспомнился брат отца дядя Жора, манерами похожий на помещика Сорина, девочка Настя, жившая в ветхом домишке бакенщика на противоположном берегу. Когда все это было! Теперь вот ему уже сорок, и кажется, ничто не способно уже ни удивить, ни изменить жизнь, чувства остались в безвозвратном прошлом, и он превратился в исправного исполнителя отведенной обществом роли…

«Я не опоздала… Конечно, я не опоздала…» — появилась на сцене Нина Заречная. Зрители встретили ее аплодисментами. Женька толкнул Петра в бок, хотя он и без того понял, что это та самая прима, от имени которой друг пригласил его в театр. «Красное небо, уже начинает восходить луна, и я гнала лошадь, гнала…»

Женьке искренне хотелось отвлечься от своих проблем. Казалось, та, другая жизнь, другие люди, давно ушедшие в небытие и оставшиеся разве что на подмостках, предоставляли такую возможность. Но через некоторое время возбуждение от непривычной роли театрального зрителя улеглось, действие на сцене перестало будоражить его воображение, и мысли потекли по привычному руслу. «Плохо, Стольник, — подумал он, осознав, что совершенно не следит за сюжетом. — Становишься машиной, китайской бабой в часах. Ты знаешь точки на теле противника, знаешь, как причинить физическую боль, а свое сознание уподобил ледяному озеру, и цели твои мелки и неинтересны…»

«У вас расплывается ваше я, И вы уже относитесь к самому себе, как к третьему лицу — он», — говорил Дорн на сцене.

«Вам хорошо рассуждать, — отвечал Сорин, — вы пожили на своем веку, а я? Я прослужил по судебному ведомству двадцать восемь лет, но еще не жил, ничего не испытал, в конце концов, и, понятная вещь, жить мне очень хочется…»

«Треплев страдает оттого, что не может вырваться из плена обыденности, из рутины и лжи, — думал Петр. — А я? Я и не пытаюсь ниоткуда вырваться, а если бы и хотел, то разве вырвешься из времени — того, прежнего, когда умел плакать, любить? Оно ушло. И никогда не возвратится больше».

«Мне пятьдесят пять лет, — сказал Дорн. — Уже поздно менять свою жизнь».

Женька мысленно вернулся к сегодняшнему разговору с однокурсницей, которая некогда имела на него виды и потому оставила «на всякий случай» свой телефончик…

«Инночка, приветик!.. Как — кто? Конь в пальто! В самом деле не узнала?.. Богатым буду. Женька это… конечно, Столетник, разве другие Жени бывают?.. Ну, как тебе живется-может-ся в твоей женской юридической консультации?.. А что об остальных слышно?.. Ну почему особняком, я же в разъездах, в делах и заботах, один как перст, некому приласкать, не говоря о "постирать-погладить"… А подружка твоя, Риточка?.. А, в муниципалке… что ж, современно… Юрка на Петровке?! Что ты говоришь! Крутой парень, никогда бы не подумал. На Петровке — в наши дни… Ах, он слесарем в авторемонтных мастерских? Ну, да, да, у него же первый диплом — автодорожного. Ничего, он еще пробьется. Он еще завгаром станет, вот увидишь. А красавица Лилечка?.. Замуж?.. Ну, туда ей и дорога. Семен уехал?.. И Яков?.. Правильно, только не пойму, зачем им там наши дипломы?.. Витюша?.. Да, да, да… В областной прокуратуре стажером?.. Да у него же папа какой-то крутой, в Думе, что ли?.. В Совмине?.. Слушай, Инночка, а у тебя его телефончика нет?.. Зачем, я и так пристроен. Просто он мне три рубля должен… ты не смейся, диктуй… Записываю… Нет, спасибо, детка, я беспечен и богат… Да так, на вольных хлебах… Ну, звони, звони, телефон тот же… Замуж-то вышла?.. Сын?.. Тем более!.. Ладно, не обижайся. Пока!..»

То, что Феоктистов оказался в областной прокуратуре, было находкой: там могло оказаться лобненское дело!

«Чудный мир, — говорила Нина Тригорину. — Как я завидую вам, если бы вы знали! Жребий людей различен. Одни едва влачат свое скучное, жалкое существование, все похожие друг на друга, все несчастные; другим же, как, например, вам, — вы один из миллиона, — выпала на долю жизнь интересная, светлая, полная значения… Вы счастливы…»

Все сидели неподвижно, смотрели на сцену, и Петру показалось, что каждый, подобно ему, думает о чем-то своем, театральное же действо для них — повод заняться анализом своих проблем, вспомнить о прожитом, поразмышлять о месте в жизни или даже покаяться. Получалось, что представление было всего лишь условностью — Чехов ли, Шекспир ли — все равно, потому что изображаемые события давно миновали и ни к кому из присутствующих не имели отношения. Через полчаса эти люди едва ли вспомнят о спектакле, жизнь заставит их барахтаться в мутных водах повседневности. От фанерной эстрады и одинокой скамьи на аллее сценического парка повеяло фальшью. Как далеки они были от современной Москвы с ее «шопами», «супермаркетами», ночными выстрелами и рекламой заграничных шмоток! Как нелепо выглядело платье на Аркадиной после однообразных нарядов Евы на обложках и вывесках казино! Петр представил Треплева в джинсах и Нину в мини, с сигаретой в зубах, и подумал, что людям почему-то этот обман необходим. И сейчас, и во времена Чехова. Люди просто привыкли обманываться и готовы платить за это немалые деньги, жертвовать временем, охотно подставлять мозги для гипнотических экспериментов, пить водку и употреблять наркотики, прекрасно сознавая, что жизнь от этого лучше не станет, но желая хоть немного погостить в радужном прошлом, несбыточном будущем или абстрактно фантастическом мирах. Возможно, в таком обмане кроется элементарный способ выживания и он был предусмотрен самим Создателем? Музыка, театр, религия, наркотики, политика, литература становятся ложью и откровением людей. Что же тогда заменяет жизненно необходимый обман ему, Петру?.. Работа?..

«Вот вы говорите об известности, о счастье, о какой-то светлой, интересной жизни, — признался Тригорин, не выпуская Нининой руки, — а для меня все эти хорошие слова, простите, все равно что мармелад, которого я никогда не ем…»

Днем Женька сходил в читалку жэковской библиотеки и выписал двадцать телефонов наиболее часто встречавшихся в рекламных объявлениях фирм по установке дверей и оконных решеток. Чтобы обзвонить их под предлогом «старенький дедушка потерял ключи и не помнит, кто ему устанавливал дверь», потребовалось около часа. Он называл приблизительные даты установки, диспетчеры просматривали заказы месячной давности, но клиента с Мартеновской не находили. Некоторые фирмы предлагали за небольшую плату помочь открыть захлопнувшуюся дверь: «Хоть в главный сейф швейцарского банка!» Это настораживало. Но еще большее подозрение вызывал тот факт, что клиентам полагалось по шесть ключей от замков, иногда — по четыре, но ни одна фирма не выдавала по два!.. Устав от поисков иголки в стоге сена, Женька подумал, что проще было бы поговорить с соседями: может быть, кто-то из них посоветовал Изгорскому обратиться в фирму по установке двери и решеток; не исключено, что видели и грузовичок, на котором эти решетки привезли…

— Ну как? — спросил Женька, когда они с Петром вышли в фойе во время антракта.

— По-моему, здорово. Даже не ожидал такого от студентов.

К ним подошли сияющие родители Ники.

— Ваша дочь — прелесть, — сказал Петр. — Очень точное попадание в цель… в роль.

— Правда?

Женька при их разговоре присутствовать не стал, приметив у зеркала Кольку, направился к нему.

— Так где тебе, говоришь, фингал подсадили? — спросил он расчесываясь.

— Ну, в клубе.

— На танцах, что ли?