Чтение онлайн

— А что это за клад такой? — спросил ни с того, ни с сего, уцепившись за оставшееся в памяти слово.

— Какой клад?

— Ну, ты говорил, клад нашли?

— Сарматский курган?.. Золотые украшения, серебро, статуэтки, бронзовая посуда. Захоронения приблизительно I–II веков до нашей эры…

«По логике запрос окружной прокуратуры должен насторожить тюремное начальство, — думал Каменев. — Если оно хоть как-то причастно к "воскрешению" Сотова. Впрочем, кого попало встречать сотрудника МУРа с секретным предписанием не пошлют, черепахе ясно…»

— …они умнее нашего были, — продолжал лейтенант-историк.

— Кто они-то? — прослушал Каменев.

— Да сарматы, конечно! Аланы, роксоланы, савроматы, языги, — все кочевые племена. Объединялись, поэтому и богатели. С государствами Закавказья войны вели. Да что там Закавказье — на Рим нападали! Представляете, что у них за трофеи были? «Южанский клад» — это капля в море! Они же в третьем веке из Северного Причерноморья скифов вытеснили…

Да нет, на подсадку не походило. Видать, замотала парня работенка с уголовным элементом, вот и выплескивается перед свежим человеком, да еще «из самой Москвы».

— А иерархия скифская?.. Не нашей чета! Тем более не уголовной. У них, между прочим, татуировка на руках означала принадлежность к высшей касте.

— Ну, у уголовников она, по-моему, тоже кое-что означает, — не согласился Каменев с исключительностью скифов.

— А чего же их эти дикие племена потеснили? — неожиданно заговорил милиционер-водитель.

— Кто? Сарматы?.. После того, как готы уничтожили Скифское государство со столицей Неаполем, они стали распадаться. А сарматы как раз к этому времени — объединяться…

Въехали в город, еще теплый, в яркой листве. Свернули на улицу из одноэтажных домов — добротных, за высокими заборами, неизменно крашенными в голубой цвет.

— Насколько я понял, лейтенант, ты империалист, — сказал Каменев. — По-твоему, нужно объединяться, чтобы нападать, грабить и богатеть.

— Я не империалист, — обиделся лейтенант. — Но я знаю «закон пучка соломы». Пучок переломить труднее, чем одну соломинку. И еще я знаю, что история всегда повторяется. Мы сейчас как скифы — разъединяемся, а Европа — сарматы, делают все, чтобы объединиться. И если верить истории — а истории нельзя не верить, — то весьма скоро нас не будет.

— Ну да! Поубивают всех, что ли? — недоверчиво спросил водитель.

— Хуже. Мы растворимся в других племенах и бесследно исчезнем. Уже растворяемся — теряем национальное достоинство.

Машина въехала во двор Южанской тюрьмы — кирпичного здания в лесах, на которых колотились заключенные, оставленные в «пересылке» для работ по хозобслуживанию.

— В четвертом веке нашей эры, — Каменев сделал ударение на слове «нашей», — все эти сильные, смелые, богатые и объединенные в пучок соломы сарматы были разгромлены гунами. Так, нет?.. А в пятом, после смерти Атиллы, распались и гунны. Так что, лейтенант, война и мир — не только название романа Толстого, а цикл истории, ее «рабочий ход». Сегодня они нас, завтра другие их… Спасибо за встречу!

У лейтенанта загорелись глаза, он то и дело разевал рот, дожидаясь паузы, чтобы возразить, но московский гость, захлопнув дверцу машины, направился к двери с узким окошком и надписью «ДЕЖУРНЫЙ».

Южанская пересыльная тюрьма была одной из шести на территории бывшего СССР, оборудованной для приведения в исполнение смертных приговоров. Коридор с несколькими камерами (смертников и исполнений — с решетками над песчаным полом вдоль глухой звукопоглощающей стены) — по сути, все оборудование «расстрельного» этажа, не считая санчасти в тупике правого крыла.

— Надзиратель-прапорщик вызывает смертника в кабинет начальника тюрьмы, здесь его знакомят с отказом в просьбе о помиловании, подписанным Председателем ВС республики: «Ходатайство осужденного и его защитника отклонить. Приговор привести в исполнение». Затем, по инструкции, приговоренного должны сопроводить в камеру исполнения и там в присутствии начальника тюрьмы, прокурора по надзору, представителя Министерства внутренних дел и тюремного врача дежурный офицер должен выстрелить ему в затылок…

— Что значит «должны», «должен»? — спросил Каменев. — Вы эту инструкцию не соблюдаете?

— Нет. Не соблюдаем.

Начальник тюрьмы Камаев — немолодой уже подполковник внутренней службы с широким, плоским носом и узкими щелками монгольских глаз — смотрит на Каменева спокойно. Голос его звучит ровно, уверенно, негромко; китель — почти «от Кардена», ни складки, ни пылинки. Впрочем, как и сам кабинет с длинным полированным столом и кожаными креслами по периметру.

— Когда прапорщик приглашает приговоренного ко мне, у него еще теплится надежда: а вдруг это изменение условий содержания путем перевода в другое ИТУ в связи с помилованием? — лексика Камаева почти официальная, но в целом речь правильная, выговор русский, вещает как по писаному — без запинки. — И то ноги подкашиваются: а вдруг — нет?! Когда мы оглашаем отклонение, они кричат, теряют сознание, бьются в истерике. Иные пытаются оказать сопротивление конвою… Дежурный офицер видит глаза приговоренного; конвой, врачи, представители МВД, надзирающие прокуроры видят дежурного офицера — палача. Постарайтесь понять смертника и нас. Несмотря на то, что все убеждены в своей правоте — ведь перед нами государственный преступник, как правило, убийца — делать это нелегко. Жестоко. Не гуманно, Не сочтите это громким словом. Поэтому инструкцию мы не соблюдаем. Свыше ста расстрелов в год только в нашей тюрьме. Это способно свести с ума любого.

— И как же осуществляются гуманные расстрелы? — хмуро спросил Каменев.

— Мы даем смертнику надежду. Предлагаем писать на имя Президента. Раньше предлагали писать Председателю Президиума Верховного Совета СССР. Его ведут обратно в камеру. По пути перед закрытой дверью, пока надзиратель отпирает ее ключом, приговоренного ставят лицом к стене… К стене со специальным окошком, — сохраняя бесстрастную интонацию, закончил Камаев и неожиданно добавил. — Ваш сарказм, товарищ майор, неуместен. Гуманных убийств не бывает. Ни со стороны преступников, ни со стороны государства. Гуманным было бы отменить смертные приговоры вообще.

Каменев не ответил.

— Что вас интересует в отношении Сотова? — спросил Камаев. — Мы получили запрос Московской окружной прокуратуры, и мне нечего добавить к нашему ответу.

— Вы давно работаете здесь?

— Я работаю в этой должности с июля 1993 года. До этого был начальником «единички» в Брянске — учреждения «ОВ 21/1».

— А кто был начальником Южанской тюрьмы в 1983 году?

— Полковник внутренней службы Яковлев. Он умер в 1988 году от рака желудка, вскоре после отставки. Если это не секрет, с чем связан ваш интерес к Сотову?

— Нет. Это не секрет, — подражая манере Камаева, как можно бесцветнее ответил Каменев. — У меня к нему нет никакого интереса.

— Не понимаю.

— Зато есть интерес ко всем, кто поставил свои подписи на акте о приведении приговора Сотову в исполнение 26 февраля 1983 года. Дело в том, что гражданин Сотов Владимир Геннадьевич погиб в автомобильной катастрофе несколько дней тому назад. Есть подозрение, что перед этим он стрелял в депутата Госдумы Филонова. Как вы понимаете, персона убийцы государственного лица со статусом неприкосновенности привлекает внимание не только следственных органов, но и Думы, Президента и даже мировой общественности, не сочтите и вы, что это громкие слова. Поэтому они меня наделили особыми полномочиями и с нетерпением ждут моего возвращения.