Запретные удовольствия
Шрифт:
Юити со странной жестокостью развивал эту эгоистичную теорию. Если Ясуко лицом к лицу столкнется с правдой, что её муж вообще не может любить женщин, и поверит, что была обманута с самого начала, он ничего не сможет сделать. Однако вокруг полно мужей, которые могут любить кого угодно, только не своих жен. В этих случаях обстоятельства, в которых жены становятся нелюбимыми впоследствии, служат доказательством, опровергающим истину, что в какое-то время до этого их любили. Была важно, чтобы Ясуко поняла, что он не может любить её – ради любви к Ясуко. Для достижения этого Юити должен теперь дать себе волю еще больше погрузиться в разврат. Он должен гордиться своим отказом спать со своей женой, и должен делать это без страха, если сможет.
В то же время не было сомнений в том, что Юити любит Ясуко. Молодая жена рядом с ним обычно засыпала после того, как засыпал он, но иногда, когда она уставала больше обычного и звук её сонного дыхания доносился до него, Юити мог расслабиться и посмотреть на её красивое лицо. В такие моменты счастье обладания таким милым созданием переполняло его грудь. Это было достойное похвалы собственническое чувство, не сопровождающееся желанием навредить. Он считал странным, что в этом мире он никогда, ни при каких обстоятельствах не получит прощения.
– О чем ты задумался, Ю-тян? – спросил один из работников. Все они уже имели близость с Юити.
– По-видимому, он думает о сексе прошлой ночью, – заметил самый старший из них, мужчина в пальто японского покроя. Он снова посмотрел в направлении двери.
– Он что-то опаздывает, мой секс. Однако мы не в том возрасте, чтобы доводить друг друга до изнеможения.
Все рассмеялись, но Юити передернуло. Этот мужчина за шестьдесят имел любовника, которому тоже перевалило за шестьдесят.
Юити хотел уйти. Если он пойдет домой, Ясуко, возможно, встретит его с радостью. Если он позвонит Кёко по телефону, она прилетит куда угодно. Если он отправится в дом к Кабураги, то будет лицезреть довольную улыбку госпожи Кабураги. Если он снова сегодня встретится с Нобутакой, тот встанет на голову посреди Гиндзы, чтобы развеселить Юити. Если он позвонит Сунсукэ – верно, он давно не встречался со стариком, – его старческий голос зазвенит от нетерпения в телефонной трубке. Тем не менее Юити не мог не думать, что его некий долг добродетели состоит в том, чтобы оставаться здесь, отрезанным от всего остального.
«Стать самим собой – что это такое? Как это, должно быть, прекрасно, но разве это ограничивается только красотой? Не обманывая себя – но разве я не обманываю сам себя? В чем суть истины?» Не в том ли моменте, когда Юити ради своей внешней красоты, ради себя, существующего лишь тогда, когда на него смотрят другие люди, расплачивается всем, что может принадлежать только ему? Или в таких моментах, как эти – изоляции от всего, не от чего не отказываясь? В моменты, когда он любил мальчиков, он был близок к последнему. Верно. Он сам похож на море. Разве точная глубина моря не зависит от того, в какое время она измеряется? Разве его индивидуальность не опустилась до самого сильного отлива на рассвете той вечеринки геев? Или в такое время, как это, – ленивый прилив, ничего не требующий, когда всего слишком много?
Его снова охватило желание увидеться с Сунсукэ. Ему захотелось пойти прямо сейчас и поведать этому доверчивому старику самую неприкрытую ложь, ему больше не хотелось держать в тайне историю с Нобутакой.
Сунсукэ провел все утро того дня в чтении. Он читал «Сё-консю» и «Повести» Сётэцу. Авторами, названными общим именем Сётэцу, были средневековые монахи, которые традиционно являлись реинкарнациями Фудзивара-но Тейка [73] . Из всей обширной средневековой литературы и произведений, которые получили мировую известность, Сунсукэ по вкусу были лишь два-три поэта, два-три произведения. Пейзажные поэмы, где люди совершенно отсутствуют, например, о тихом саде затворницы ворот Эйфуку [74] , или исключительно добродетельная легенда о принце, который взял на себя вину слуги Чута и был обезглавлен своим отцом – легенда под названием «Разбитая тушечница», – когда-то подпитывали поэтические инстинкты Сунсукэ.
73
Фудзивара-но Тейка (1162–1241) – прославленный поэт Японии, составитель «Син-ко-кинвакасю», известный также под именем Садаиэ. Поэтическое наследие составляет в общей сложности 4600 стихотворений. Особого внимания заслуживают «Сто стихотворений ста поэтов» и «Поэтические шедевры нового времени».
74
По-видимому, автор имеет в виду легенду о богине солнца Аматэрасу, которая, огорчившись и возмутившись постыдным поведением бога бури Сусаноо, скрылась в небесной пещере, накрепко заперев огромные ворота в скале, после чего мир погрузился в глубокий мрак. Никакие жертвоприношения, никакая мольба не могли выманить богиню из темницы, куда она добровольно себя заточила, – ворота оставались накрепко запертыми. На помощь позвали богиню Удзумэ. Она принялась танцевать перед небесными воротами, отчего впала в такой экстаз, что обнажила свои груди и развязала даже набедренную повязку. Это вызвало хохот у всех восьмисот божеств небесной обители. Безудержный хохот настолько возбудил любопытство Аматэрасу, что она решила приоткрыть ворота в скале и посмотреть, что же там происходит. Танец «самбасё», который еще сегодня исполняется во время многих синтоистских праздников, очевидно, восходит к танцу богини Удзумэ перед небесными скальными воротами.
В двадцать третьей главе «Повестей» Сётэцу говорится, если кто-то спрашивает, где находятся горы Ёсино [75] , ему отвечают, что, когда пишешь стихотворение о цветах сакуры, вспоминаешь горы Ёсино, если о листьях клена – о реке Тацута [76] , только и всего. Находятся ли они в Исэ или в Хюга [77] – никто не знает. Информацию о том, где это, запоминать бесполезно. Известно только, что Ёсино была в Ямато [78] . Так говорится.
75
Ёсино – воспетая в классической японской поэзии гористая местность в центральной части префектуры Нара, славится цветением сакуры.
76
Тацута – река, прославленная в японской поэзии, находится неподалеку от древней столицы Японии Нара. Золотые и алые листья кленов в водах Тацуты – один из устоявшихся символов осени в японской литературе и изобразительном искусстве.
77
Исэ и Хюга – исторические провинции Японии.
78
Ямато – собирательное древнее поэтическое название Японии, а также название области в западной части острова Хонсю.
«Если облечь в слова, о молодости можно сказать то же самое», – размышлял старик. Для цветов сакуры [79] – Ёсино, для кленовых листьев – Тацута. Разве может быть какое-нибудь другое определение молодости? Художник проводит половину своей жизни после того, как заканчивается его юность, в поисках смысла молодости. Он исследует родные земли юности. К чему в результате это приводит? Познание уже разорвало чувственную гармонию, существующую между цветами сакуры и Ёсино. Она стала точкой на карте или каким-то периодом времени в прошлом. Ёсино – в Ямато и нигде больше.
79
Сакура – японская вишня, отличающаяся красотой цветения, но не плодоносящая. Зацветает в середине апреля, цветет недолго – всего три-четыре дня. Обычай любоваться цветущей сакурой – ханами – зародился еще в древности, первоначально в придворной среде, а в Средние века распространился и на городских жителей и даже крестьян. В современной Японии обычай любоваться цветами сакуры стал общенародным, хотя и неофициальным праздником.
Погруженный в эти беспорядочные размышления, Сунсукэ, сам того не осознавая, начал думать о Юити. Он прочел немногословное красивое стихотворение из Сётэцу: «В тот самый момент, когда // толпа на берегу реки // видит подплывающую лодку, // биение сердца каждого человека в толпе // сливается в сердцебиение одного общего организма».
Сунсукэ представил то самое мгновение, когда сердца толпы, поджидающей, когда лодка приблизится к берегу, сливаются воедино и кристаллизуются, и почувствовал странный трепет.
В это воскресенье он ожидал нескольких гостей. Он пригласил их, потому что хотел показать самому себе, что это дружелюбие, неподобающее его годам, было смешано в значительной степени с презрением, а также для того, чтобы подтвердить моложавость своих эмоций. Собрание его сочинений выходило из печати в новом переработанном издании. Ученики, которые вместо него проделывали всю эту работу, приходили, чтобы посоветоваться. И что из этого следует? Чего хорошего в переиздании того, что было одной величайшей ошибкой от начала и до конца?
Сунсукэ хотел отправиться в путешествие. Он находил, что эту вереницу унылых воскресных дней выносить тяжело. Продолжительное молчание Юити сделало его почти несчастным. Он думал, что может совершить путешествие в Киото в одиночестве. Эта печаль оттого, что работа над его произведением прервана молчанием Юити, этот тяжелый вздох по незаконченности, если можно так выразиться, были тем, о чем Сунсукэ совсем позабыл со времени своего литературного ученичества более сорока лет назад. Этот вздох был возвращением к исходному пункту, к самому труднопреодолимому периоду его молодости, к самому неприятному, почти не поддающемуся оценке периоду. Это была фатальная незавершенность, идущая гораздо дальше, чем просто перерыв в работе, смехотворная незавершенность, полная унижения. Каждый раз, как протягиваешь руку, все ветки и плоды уносятся ветром выше и выше, ни один фрукт так и не попадает в рот Тантала. В этой незавершенности его жажда оставалась неутоленной. В такой вот период, в один прекрасный день – теперь более тридцати лет назад – в Сунсукэ родился художник. Болезнь незавершенности покинула его. На её место пришла угрожающая законченность. Стремление к совершенству стало его хроническим заболеванием. Это была болезнь, которая не оставляла шрамов. Это была болезнь, которая не поражала органов. Это была болезнь без бактерий, лихорадки, учащенного пульса, головной боли или судорог. Более того, это была болезнь, сравнимая разве что со смертью.