Чтение онлайн

Распаленный потоком мыслей, я мастурбирую рядом с Марией, и страсть удерживает нас на этой высоте: Божественной, и иначе никак не достижимой. Я снова растворяюсь в сладостном любовном ощущении совокупления с моей Марией, и кажется, что чувственно, невыразимо словами постигаю Бога.

В воскресенье мы устроили с Марией пикник, выехали на природу, к пруду. Я выбрал место в кустах, скрытое от чужих глаз, и разделся полностью. Я люблю купаться обнаженным, но в этот раз не купался: я хотел сразу соединиться с нею, для того и разоблачался, чтобы тут же совершить половой акт. Только я устроился на расстеленном полотенце с набухшим членом и придвинул к себе Марию, как услышал невдалеке шуршание кустарника. Я приподнялся на локте, и первое, что увидел в просвете между ветвями, была обнаженная женская грудь. Ее владелица стояла вполоборота ко мне, глядя куда-то в даль пруда и прикрывая глаза рукой от яркого солнца, отчего ее грудь слегка приподнималась, являя собой совершенную форму. Я замер, чувствуя впрыск адреналина в кровь: а что если она повернется и увидит меня, голого, возбужденно сжимающего в кулаке отвердевший половой член? Но она не повернулась и присела, скрывшись в зарослях. «Интересно, она там одна, или с другом, или, может быть, с подругой?» — в этот момент меня посещали разные мысли. Идея о совокупляющейся рядом голой паре занимала меня чрезвычайно.

После женитьбы мы как-то раз ебались с женой стоя перед большим зеркалом в прихожей: мы хотели видеть со стороны, как у нас все получается. Но кого-либо другого так со стороны мы никогда не наблюдали. И если не считать ту молодую случайную пару в подъезде, я при настоящей ебле сторонним наблюдателем никогда не присутствовал.

Возбужденный эротической ситуацией, забыв в эту минуту и о Марии и обо всем, я продвинулся между кустов в ту сторону, куда скрылась женщина, и вдруг увидел ее. Она стояла голая на коленях, раздвинув бедра, запрокинув голову, и дрочила! Сбоку я отчетливо видел бодро прыгающий между пальцев ее довольно крупный похотник. Он был как хуйчик малыша, только что начавший подниматься при виде голых баб в женской бане, куда по малолетству его водят еще без стеснения. Вид мастурбирующей женщины, так высокомерно и просто плюющей на условности, откровенно занимающейся самоудовлетворением, настолько возбудил меня, что превратил буквально в один напряженный орган. Все презрев, я с диким азартом Дрочил свой пенис, не сводя глаз с лидирующей в нашей гонке к финалу незнакомки. В эти секунды я чувствовал: какая-то нить протянулась от нее ко мне, соединив нас в одно целое, и мы были не слишком для этого далеки друг от друга — всего лишь метрах в двух, наверное. Больше всего на свете в этот момент я хотел, чтобы она обернулась и увидела меня: голого, распаленного и онанирующего вместе с нею. Но этого не произошло. И вот тело прекрасной полногрудой маетурбантки начало содрогаться, предчувствуя разрядку. Конвульсии прошлись несколькими волнами, и она захрипела. Но прежде чем оргазм завершил в этой женщине полный свой круг и она опустилась на четвереньки, чтобы потом без сил рухнуть на бок, я кончил сам.

Стараясь не производить лишнего шума, я задом пробрался к своему полотенцу и прилег.

Как я писал уже раньше, моя жена не дрочит, предпочитая еблю, и потому я впервые в жизни видел мастурбирующую женщину. И хотя у меня до женитьбы была одна подружка, которая, когда мы с ней ебались, всегда теребила пальцами свой клитор, «помогая себе», как она говорила, и в самом деле доводила себя благодаря этому до оргазма, все же видеть женский онанизм в чистом виде мне до сих пор не представлялось возможным.

Глубоко удовлетворенный, я остывал рядом с Марией. Она презрительно поглядывала на меня из-под полуопущенных век. Интересно, а это происшествие — измена ей или нет? (Тотже вопрос, который недавно занимал мою жену!) Мне удобнее было бы думать, что нет. А на самом деле? Что есть измена? Проделывание с другим тех же сексуальных действий, как и с тем, кому изменяешь? Тогда — да, измена, короткая случайная связь, адюльтер. Но ведь я другую женщину в себя не принял, мы оба всего лишь навсего отдались, если можно так сказать, открытому пространству секса, то есть, по сути, ничему. Тогда это — ничто, и нет здесь ничего предосудительного. Если бы встретил в жизни, я бы расцеловал эту прелестную онанист-ку: нечто порочное связывало теперь нас с нею — мы были одинаковы. Мы связаны с нею, как две параллельные, имеющие в бесконечности точку пересечения: удлиняемый перспективой, наш коитус был бесконечно мал в нашей связи, но неотвратимо реален, как геометрия Лобачевского. И при этом, естественно, оставлял место для Марии вместе с ее Любовником, если бы таковой захотел обнаружиться в этом своего рода свининге. Трансцендентный групповой секс в моей обычной манере, никого не ущемляющий и удовлетворяющий всех. И при этом — никаких физических контактов! Все — в ментальном плане, через потенциал. И любовник прекрасной незнакомки мог даже и не подозревать, что участвует таким неординарным способом в групповом сексе вместе со своей партнершей. А может, у нее любовница?

При мысли о лесбийских отношениях, я вновь ощутил приток свежей крови к половому органу: хуй стал быстро набухать. Не в силах сдерживаться, да и не желая этого делать, я подгреб к себе Марию и стал дрочить на нее. В том, что я проделывал сейчас, было что-то нехорошее, я это ощущал, но мужская амбиция, возникшая от прилива крови, уже несла меня — и я совершал неправильный поступок, не в силах остановиться. Я бы никогда не позволил себе в своем обычном уморасположении так опасно выскакивать таким образом из пространства любви к насилию, и тем самым подставляя себя под возможный не менее сильный ответ. Своими действиями я снял с себя защиту перед Богом, и теперь даже не мог предположить, с какой стороны и в какой форме ответный удар может обрушиться на меня. Теперь я был так же оголен перед Ним в трансцендентальном пространстве, как и здесь, перед Марией, на земле У пруда.

Та самая женщина, совершенно обнаженная, проследовала к воде невдалеке от меня, бросила в мою сторону взгляд и отвернулась. Ни на секунду не переставая дрочить, я встретился с ней глазами. Наглость — и наглость! Я хотел, чтобы она знала, что я — с Марией. Я хотел испытать ощущения человека, за которым наблюдают, как он ебется. Это острое чувство публичности интимной жизни! Все равно что опубликование личного интимного дневника, когда уже в независимой от тебя сфере — истории, литературе — навсегда фиксируется искренняя часть тебя, в которой ты уже ничего не сможешь ни изменить, ни переделать и которая существует уже независимо от тебя, то есть объективно. То же самое — быть в жизни отмеченным «про себя» посторонним человеком: ты уже остаешься в его фиксации таким реальным, каким он тебя увидел, и поскольку больше с ним никогда не встретишься — он же посторонний! — то ничего уже не сможешь ни изменить, ни объяснить. И таким уже навечно отпечатываешься в его части торсионного поля, в его нейроне Божественного сознания. В этом — имманентный роковой смысл публичности; но в этой же фиксации твоего следа во времени и ее прелесть! Твой миг остался в вечности таким, каким был — субъективным и истинным. И в этом часть твоего личного бессмертия. Потому и получается: чем больше людей вспоминают о тебе, как о чем-то своем, тем более истинная создается картина, и тем ты все более реален в бессмертии относительно будущих поколений.

Я дрочил долго, и прекрасная купальщица успела наплаваться. А я приурочил свой конец к ее возвращению, чтобы проходя мимо к своему месту в зарослях, она могла отметить мои захлебывающиеся стоны и извивы. Я желал, чтобы она это заметила! А случилось так, или нет, не знаю: в этот момент слияния с трансцендентным знать я ничего не мог. Возможно, она миновала нас, даже и не обратив внимания! Обрызганная молофьей, Мария лежала безропотно и покорно. Знала ли она о порывах моего безудержного вожделения? Думаю, да, знала. Мысли и чувства передаются через торсионные поля, а она может считывать эту информацию беспрепятственно благодаря своему трансцендентному положению.

Я лежал навалившись на нее и отдыхал после двойной работы. Мария не должна меня ревновать к этой дрочилке в кустах. После акта с Марией я теперь так к этой голой незнакомке относился. Связь случайная, с каким мужчиной не бывает! Главное же, не телесное вожделение, а духовное единение. Главное в таком одухотворенном акте — готовность умереть, а не кончить. Тогда это — любовь, а не просто секс.

Я успокоился, отдохнул, поплавал. Незнакомая Партнерша из гущи кустов не высовывалась. Я хотел, было, еще раз пойти найти ее, но не стал: чистое «геометрическое» воспоминание — мало ли что! — могло быть испорчено. Я взял Марию, и мы пошли домой.

Я сейчас с Марией — по два раза в день: утром и вечером. Утром, разомлевший от летнего сна, я беру ее к себе на постель, ласкаю и глажу любимую женщину до изнеможения в собственных яичках, что говорит о напоре спермы. Тогда мы соединяемся, улетаем и путешествуем с нею в ее трансцендентных мирах, не задаваясь вопросами о цели и необходимости. Вечером после ванны я некоторое время голый лежу с ней, ничего не испытывая: просто отдыхаю рядом с женщиной. Член сам напряжется, когда будет нужно: при свободном распоряжении собою спешить некуда. Это ощущение внутренней свободы особенно ценно; любовь почемуто сильно связана с чувством свободы, и чем более искренне это чувство, тем на более глубокое чувство любви оно указывает.

И вот что важно: а к Нему она такое испытывала? Что вообще она к Нему испытывала? Вот что меня занимает. Ибо то, что со мною, — понятное дело: кто я и кто она! Тут ее полная свобода. (Значит, и любовь.) А вот с Ним — как? Чувство какое — свободы или страха? Со страха любви не бывает, а вот секс возможен. Так что у Него с нею было — любовь или только плотские утехи? Было ли у Него полное удовлетворение, которое возможно только при любви? А возможна ли любовь с одной стороны или для этого все-таки нужна обоюдная любовь? Конечно, Он должен подчиняться тому, как Сам все и устроил. А как Он конкретно с нею устроился? Я ведь не знаю! И вдруг она Его все же любила? Тогда как же свобода? А кто говорит, что ее не было? Тогда хотя бы на какой-то момент она должна была стать равной Ему. С другой стороны, почему бы и нет? Ведь я же не ведаю, что у них происходило в постели. (Любопытно, а использовалась ли у них позиция она «сверху»?)

Что касается наших взаимоотношений, то они скреплены, как ни парадоксально, взаимной необязательностью. Вот где настоящая свобода! Скажи она хоть слово, да что — скажи: как она скажет? Подумай! Подумай она хоть раз, и даже не подумай — почувствуй! Почувствуй она неприязнь ко мне хотя бы раз — я бы вмиг ощутил, мне и говорить ничего не надо, и думать. Или — то же и я: подумай… хотя нет, я не в состоянии подумать плохо! О ней? Невозможно, невозможно. Тогда это означает, что я раб. Во мне нет свободы. Я ее раб, и при этом хочу длить эту сладостную неволю. Но только в акте любви я свободен. Тут уж — да конечно. Иначе ничего не может получиться: угнетенный неспособен к любви. От страха вожделенного напряжения не возникает.