Чтение онлайн

От матери она уже узнала, что Корхес два года назад потерял горячо любимую жену. При всем своем критическом уме Ана Роса не могла не почувствовать ореол романтичности, окружающий этого сдержанного, но явно симпатизирующего ей человека — недаром, когда она устремляла на него свой взор, он смущался и отводил глаза…

И только Ирена, одна Ирена, смутно догадывался Федерико, не доверяет ему. Что это — интуиция или он где-то ошибся? Ирена устраивала все так, что им ни разу не пришлось поговорить наедине, иначе он сумел бы заставить ее поверить ему. Ирена избегала Федерико. Она почти не выходила из своей комнаты. Он понимал: во что бы то ни стало ему надо взять эту Бастилию, но не знал, впервые не знал, как к ней подступиться.

«Ладно, — говорил себе Федерико, — подождем. Мне некуда торопиться, и время работает на меня…»

…Позже Даниэль так и не смог припомнить, что понадобилось ему на кухне в ту судьбоносную для него ночь, когда он спустился вниз, почти на ощупь добрался до темного помещения и щелкнул выключателем.

— Что ты тут делаешь, Милагритос? — тут же вырвалось у него.

В углу кухни, скорчившись на какой-то тряпке, и в самом деле лежала Милагритос.

Она медленно приподнялась и, скрестив ноги, села по-турецки. Глядя на Даниэля из-под ладони, она жмурилась от света.

— Выключи свет — скажу, — попросила девушка.

— Пожалуйста, — удивленно сказал Даниэль, и комната погрузилась в темноту.

— Не удивляйся, — продолжала Милагритос, — ведь тьма — моя стихия. Я в ней родилась, как рыба рождается в море, и долгое время не ведала, что такое свет. Лучше бы я вовеки этого не знала!

— Почему? — прозвучал голос Даниэля.

— На этот вопрос я отвечу позже, — прозвучал голос из темноты, — а сейчас я объясню тебе свое присутствие здесь, в этом углу. Ведь тебя оно удивило?

— Даже испугало, — признался Даниэль.

— Прости. Ты ведь знаешь, что я долгое время жила в лачуге у двух прохвостов, Ласары и Тоньеко. Ночью я так же спала на лохмотьях в углу, а днем просила подаяние…

— Неужели? — голос Даниэля дрогнул.

— Да. Невидимые люди совали мне в руку деньги, а потом я их приносила своим хозяевам, за это они давали мне кров и пищу. В те времена, Даниэль, как ни странно, я не чувствовала себя несчастной.

— Не может быть, — усомнился Даниэль.

— Может. Тому, кто находится на самом дне мыслимой человеческой беды, ниже падать некуда… Мне некогда было думать о себе. Да и незачем. За меня думали те, Тоньеко и Ласара. Я только выполняла их волю.

— Неужели в этом можно находить отраду? — пробормотал Даниэль.

— Не знаю. Говорю тебе, я чувств своих прошлых не помню. Помню одни только ощущения: голод, холод, унижения, побои…

— Унижение, — прозвучал возглас Даниэля, — о да, это и мне знакомо. Продолжай, прошу тебя.

— А потом со мной произошло чудо. Меня как будто изъяли из темноты, из унижения, из нищеты, возвратили мне свет, любовь, даже богатство, все то, чего я не стоила и к чему не привыкла, — и вот тут-то я ощутила себя несчастной. Но ты, наверняка, не поймешь.

— Послушай, — запинаясь, сказал Даниэль, — нет, кажется, понимаю. Когда я учился в Италии, мне было плохо, невыносимо в казарме и на учениях. И я страстно мечтал о своем родном доме, о любви, о свободе…

— …И вот ты вырвался на свободу, — продолжила за него Милагритос, — и стал несчастнее прежнего…

— Да, — согласился Даниэль. — Я не должен говорить тебе это. Мужчине, — он усмехнулся, — не следует признаваться в таких вещах…

— Сейчас мы с тобой не мужчина и женщина, а два голоса в темноте, — уточнила Милагритос.

— Две души, — поправил ее Даниэль.

— Две души, бредущие на ощупь… Спасибо, ты меня понимаешь. Я увидела свет. Я впервые увидела небо, деревья, людей, но вместе с ними увидела и свое отражение в зеркале… Вокруг меня было столько красивых, ясных лиц… Ирены, Хермана, Эстелы, твоей сестры, твое лицо, Даниэль… Я поняла, что я некрасива. Мне захотелось стать невидимкой, Даниэль!

— Ты… ты вовсе не так некрасива, как полагаешь, — голос Даниэля прозвучал искренне, — у тебя неправильные черты лица, но в них есть свое очарование, Милагритос, и я не раз замечал это, когда вы все, с Херманом и детьми, приезжали к нам. Ты просто убедила себя в том, что некрасива!

Милагритос долго не отвечала, а потом произнесла:

— Спасибо. Но дело даже не в этом. Я чувствую, что никому не нужна, что меня здесь терпят из сострадания.

Даниэль, натыкаясь на какие-то предметы, подошел к ней и сел рядом, привалившись спиной к стене.

— То же самое я могу сказать о себе, — проговорил он, — меня здесь никто, кроме мамы, не любит. Даже хуже — меня презирают…

— Как можно презирать тебя! — вырвалось у Милагритос. — Нет, это невозможно! Ты стоишь самых лучших чувств, Даниэль!

— Неужели тебе и в самом деле так кажется?

— Нет, не кажется! Я в этом уверена.

— Спасибо. Но поскольку мы сейчас — два голоса в темноте, я скажу тебе то же самое: ты достойна любви, Милагритос, как достоин ее любой человек, имеющий глубокую душу и чуткое сердце.

— А если я включу свет? — взволнованно спросила Милагритос.

— Нам не нужен свет. Если ты его включишь, ничего не изменится. Этот разговор уже не повернуть вспять…

— Как реку, — тихо проронила Милагритос.

— Да, как реку, — подтвердил Даниэль.

Прокурор Фернандо Темес только что наконец взял отпуск, чтобы немного прийти в себя от свалившейся на него работы, когда ему позвонила из Майами его дочь Клаудия и сообщила, что она выходит замуж за журналиста Хуана Сильву.

Имя это ничего не говорило Темесу, но Клаудия заверила его, что в Майами это человек известный.

— Ты его давно знаешь? — с тревогой спросил отец, хорошо зная свое взбалмошное дитя, способное на любые, даже самые сумасбродные выходки.

— Да, мы встречаемся больше года, — без особого вдохновения заговорила Клаудия, — он глубоко порядочный человек, на этот счет можешь быть спокоен. И он сумеет обеспечить своей жене достойную жизнь.

«Порядочный человек не женился бы на тебе», — хотелось возразить Темесу, но он вовремя прикусил язык.

— Одним словом, я жду тебя, папа, — вновь заговорила Клаудия, — ты должен приехать на мою свадьбу.

— Но ты любишь его?

Клаудия рассмеялась. Темесу показалось, этот смех прозвучал безрадостно.