Чтение онлайн

Можете себе представить, что при этом чувствуешь? Можете представить себе эту картинку: вот мы двое, стоим там, не зная, что делать дальше, не в силах даже сдвинуться с места? Мир сорвался со своей оси, и знали об этом только мы двое.

Мы нашли нужный нам фильм.

Когда я шел по этому пути, я точно знал, что это не будет продолжаться вечно. Я шел на некую встречу, шел против течения времени, и конец памяти, ее последний предел был уже не слишком далеко от меня. Темные колонны деревьев, между которыми я проходил, были частью меня самого – конструкционные подпорки памяти. Высоко надо мной находилось мое лицо, внешний облик, листья, которые поддерживало мое прошлое. А между деревьями не было ничего, одна пустота.

Нам потребовалась пара дней, чтобы собраться. Мы купили себе рюкзаки, какое-то продовольствие, сапоги и сообщили родителям, что уезжаем на пикник на пару дней. Так я, во всяком случае, сказал своим. Пока что мы не хотели никому сообщать о том, что обнаружили. Отчасти потому, что это выглядело бы так, словно мы спятили, ведь никаких доказательств своей правоты мы представить не могли, отчасти потому, что нам просто хотелось пока что держать это при себе. Мы ведь пока что не знали до конца, что это такое, но в любом случае это было наше.

Мы не слишком задумывались о том, как нам удастся снова заставить это произойти. На этот раз в летящем в вышине самолете не будет никого постороннего, никто не будет помогать нам увидеть то, что там есть, помогать нам отворить туда дверь. Думаю, мы верили в это, потому что мы двое об этом знали, и этого нам казалось вполне достаточно.

Может, мы были правы. Но так случилось, что при этом произошло кое-что еще, и это довершило обвал. Для меня. Кое-что, что отрезало меня от того, чем я был прежде, и забросило меня в мир с надписью «Закрыто» у меня на сердце.

В последний вечер перед тем, как мы туда отправились, я был дома, обдумывая то, что мы собирались предпринять, проверяя, все ли я взял, что нам может понадобиться, заряжая в фотоаппарат пленку. Рейф считал, что на пленку, вероятно, ничего не запишется, даже если нам удастся добиться, чтобы это вновь получилось, но я полагал, что стоит попробовать. Зазвонил телефон, но я к нему не пошел. Родители сидели ближе, да и в любом случае вряд ли кто знал, что я дома. Потом папа позвал меня. Звонили мне.

Это была Рэйчел. Когда я услышал ее голос, меня тут же захлестнула волна смешанных эмоций. После открытия Рейфа и наших планов я старался выкинуть из головы все мысли о Рэйчел, отодвинуть их куда-нибудь на задний план, так что слышать ее голос теперь означало почувствовать себя так, словно открыл контейнер с червями. Я уже гадал, что она собирается мне сказать, например не повторит ли она свое требование, чтобы я убирался ко всем чертям, и как мне реагировать, если повторит. Рэйчел всегда производила на меня такой эффект: я, кажется, всегда умел находить еще одну, самую последнюю соломинку для спасения, даже когда именно я был не прав.

Но она свое требование не повторила. Она лишь коротко осведомилась, как я себя чувствую, отчего у меня волосы на затылке встали дыбом. Я никогда до этого не слышал, чтобы она так говорила, таким тоном. Я ответил, что у меня все в порядке, и задал ей такой же вопрос. А она без всяких околичностей заявила, что ей нужно кое-что мне сказать, нечто такое, что я должен знать.

И сообщила, что когда мы виделись в последний раз, она была беременна и что теперь уже сделала аборт. После чего сделала паузу, и я положил трубку. Я вовсе не хотел ее обидеть. Я просто был не в силах более ее слушать.

Потом я сидел в своей комнате и плакал, плакал, пока у меня голова не начала раскалываться. Через несколько часов родители пошли наверх, спать, и отец постучался ко мне и пожелал спокойной ночи, не открывая дверь, как он обычно это делал. Если бы он подождал там еще секунду или если бы открыл дверь, я бы все ему рассказал.

Я бы попытался рассказать ему, какое возникает чувство, когда узнаешь, что девушка, которую ты любил целых четыре года, вдруг оказалась беременной, а в результате того, что я сделал что-то не так, решилась на аборт. Я бы постарался объяснить ему, что до сегодняшнего вечера даже не понимал, что уже готов стать отцом и что надеялся, что у нас будет дочь. Или я бы ничего ему не сказал, а просто подержал бы в руках его теплую сухую ладонь, и это было бы уже кое-что.

Но он не открыл дверь и не подождал еще секунду в коридоре, и когда я услышал его шаги дальше к их спальне, у меня перехватило сердце, и я отвернулся к окну и стал смотреть в ночь, которая и теперь все еще сидит у меня в памяти.

Когда Рейф приехал за мной в десять на следующее утро, он немедленно спросил, что случилось, что не так. Я не стал ему ничего рассказывать, но рассказал потом, позднее, когда мы почти добрались до побережья. Кажется, он был шокирован, и это многое для меня значило. Это было хорошо, когда хоть кто-то понимает, что ты чувствуешь в подобной ситуации.

Тот день, когда мы сидели в поезде, направляясь к побережью, был очень странный день. Казалось, что все вокруг остановилось, замерло, словно закончилась очередная глава, даже вся книга. Думаю, все дело было в той пустоте, что образовалась внутри меня, и именно она дала нам силы сделать то, что мы сделали. Но, думаю также, она еще и многое изменила, изменила то место, которое мы нашли.

Мы были так напряжены, что от нас буквально искры отлетали, люди с удивлением смотрели на наши возбужденные лица, когда мы шли от станции к берегу. Видимо, мы здорово выделялись из толпы, как актеры на фоне декораций, должно быть, мы выглядели очень живыми.

После многодневного напряжения все оказалось в конце концов до абсурда простым. Рейф показал мне место, где он стоял. Мы не знали, что сейчас произойдет, но знали, что это будет приключение, наше приключение, и мы взялись за руки и закрыли глаза. Это было в субботу 19 сентября 1994 года в четыре часа пять минут пополудни.

Через несколько минут я увидел впереди свет. Даже не свет, а какое-то светлое пятно. Память заканчивалась, и разделяющая мембрана была всего лишь в нескольких сотнях ярдов перед нами. Тропинка, петлявшая между деревьев, вела нас вперед, и когда я начал всматриваться в даль, то увидел вспышку мрака, словно движущееся черное пальто.

Когда мы открыли глаза, перед нами была равнина, и в первую минуту все, что мы могли предпринять, так это просто стоять и пялиться на нее. Мне даже не пришла в голову мысль достать фотоаппарат. Почему-то это казалось мне неуместным. Этот аппарат и сейчас где-то у меня валяется. И в нем по-прежнему заряжена все та же пленка.

А потом мы заорали, завопили, запрыгали и закричали. И побежали вниз по берегу. Мы шли, пока чувство направления вело нас куда-то, а потом все вокруг стало холодным и тяжелым, и мы очнулись на пыльной площади в сумерках, в городе-призраке посреди пустыни.