Чтение онлайн

Человек в здравом рассудке и с ясною душою, человек у которого ещё оставалась совесть, испытал бы в этом помещении мистический ужас; и не важно, какое атеистическое образование получил он до этого в школе или в университете. Здесь уже не образование, а сердце подсказало бы ему, что он попал в какую-то вневременную пустоту, куда-то за пределы космоса, где однако же царят эти чудовищно реальные и напирающие своей вычищенной плотью образы предметов…

Но пьяный Захаров вполне даже был доволен, и ещё несколько раз повторил:

— Хорошо живёте…

Тут навстречу им вышла жена Соликовского. Это была женщина среднего роста, ещё не толстая, но уже начавшая раздаваться, одетая достаточно опрятно, и даже в хорошую, дорогую одежду, которую, правда до неё уже кто-то носил, потому что это была конфискованная одежда. Что в ней поражало, так это её глаза — они вроде бы и смотрели, но в то же время казалось, что на самом то деле они спят, и просто кто-то приподнял её веки. По большей части эти глаза ничего не выражали, но всё же время от времени там зажигался чахлый и смрадный пламень ада.

Соликовская заметно оживлялась, когда её супруг начинал рассказывать о тех издевательствах, которым он подверг людей. В таких случаях Соликовская требовала подробностей, и, можно сказать — просыпалась…

Соликовский кивнул на Захарова и сказал:

— А у нас гость!

— Ну так сейчас к столу накрою, — сказала Соликовская, и вдруг очень громко заорала: — Э-эй!!

Но эха не было…

Появилась девчушка лет пятнадцати — дочь Соликовского, которая была весьма похожа на свою мать, но в глазах которой чаще вспыхивало буйное безумие отца. У неё была привычка скрипеть зубами, и ухмыляться в пустоту.

И мать сказала очень громко:

— Ну-ка подай отцу и его гостю воды, чтобы они могли умыться!

Девчушка кивнула, и, налив в большой кувшин воды, жестом пригласила их выйти в сад, где было по прежнему сумрачно и зябко.

Первым она начали лить воду на руки своего отца.

Кулаки Соликовского затвердели, и стали бесчувственными к бою ещё во время Гражданской войны, когда он каждодневно избивал своих провинившихся подчинённых, или попавших в плен красноармейцев. Затем, служа на шахте десятником, он немного потерял свою палаческую квалификацию, но за несколько последних недель, когда он ежедневно участвовал в экзекуциях, его кулаки вновь стали прежними: они были тёмными от въевшейся в их поры человеческой крови, и уже ничто не могло смыть эту кровь с Соликовского. А ещё из этих кулаков торчали толстые и жёсткие волосы — совсем как шерсть у зверя.

И вот дочурка Соликовского полила на эти кулаки воду. Он издал какой-то урчащий звук, намылил ладони, и крикнул так громко, что стоявшие на крыльце полицаи вздрогнули:

— Давай лей!

Дочурка вновь полила. Вода, стекая с кулаков Соликовского на землю, становилась настолько пропитанной грязью, потом и кровью, что её уже можно было назвать ядом.

На земле у крыльца, где каждодневно умывался Соликовский, умерли и цветы и даже неприхотливые степные травы.

Следом за Соликовским умывался Захаров, и с его рук тоже стекала смешанная с грязью и потом вода. Но и Захаров, так же как и его начальник, никак не мог отмыться до конца, и последние упавшие с него капли были настолько же пропитаны ядом, как и первые.

Но всё же они решили, что умылись дочиста и, вполне довольные собой, проследовали в дом занятый Соликовскими.

Супруга Соликовского уже расставила на столе кушанья, налила в стаканы самогон, а дочурке своей — молока.

Все уселись. Но тут в приоткрытую форточку ворвался пронизывающий до кости порыв ледяного ветра. Соликовский замысловато выругался, а потом заорал на свою дочурку:

— Окно закрой!

Дочурка закрыла окно. Стало совсем тихо. И вдруг упала с полки оставшаяся от прежних, а теперь уже скорее всего казнённых хозяев книга.

На этот раз уже сам Соликовский поднялся, и медленно прошёл к полке. Каждый его шаг отдавался таким скрежетом, что, казалось, весь этот пустой дом рухнет.

Он поднял упавшую книгу, поставил её на место, и сказал своим сиплым голосом:

— Ветра нет, а книги падают…

И опять, по привычке своей, выругался. Затем вернулся к столу, и уселся на прежнее место.

Там с силой, будто боясь выронить, обхватил кружку с самогоном, и проговорил медленно:

— Ну с богом…

— С богом, — подтвердила его супруга.

— Ага! — хитро сощурил свои маленькие глазки Захаров.

Они выпили. Дочурка начала булькать в свою кружку с молоком, и Соликовский сказал ей:

— Перестань булькать.

И его дочурка перестала булькать.

— Ну как? — спросила Соликовская.

— Хорошо, — ответил Захаров.

— А я сегодня с полицаями по базару прошлась, — сказала Соликовская.

— Ну и как? — спросил Соликовский.

— Здесь очень много вещей. Но в основном всё дешёвые вещи. Я кое-что, впрочем, присмотрела. Купила.

— Дура. Нужно не покупать, а конфисковывать. На это у нас есть все права.

— Ага! — кивнул, ухмыляясь, Захаров.

Соликовская говорила:

— А, между прочим, там колбасу в одном месте продавали. Вкусная колбаса. Вон лежит.

— Вкусная, — подтвердил Захаров, откусывая большие куски жирной колбасы.

Затем Захаров выпил ещё одну кружку самогона и рассмеялся.

— Чего? — спросил Соликовский.

— А сегодня забавный такой случай был. Значит устроили очную ставку этому партийному, как его зовут там запамятовал… с этим… в общем, привели сначала одного, а потом второго, которого тот первый узнать должен. Точнее второго не привели, а притащили. Ну вот я того второго на первом допросе видел, а теперь и сам бы, если бы даже и захотел, не узнал. Понимаешь: мясо, кровь и кость сломанная из груди торчит… Как же, спрашивается, тот первый мог его на очной ставке узнать. Вот я сейчас и вспомнил! Смешно…

— Дурни! — заорал уже пьяный Соликовский. — Ведь он так раньше срока сдохнет! Бить тоже надо со знанием дела, чтобы он и через две недели и через месяц жил. Ты расследование по этому делу провёл?

— Ага, ага, — кивнул Захаров.

— Ну и что же?

— Подтынный с этим… с Плохих постарались. Они значит, поспорили, сколько можно бить коммунягу до тех пор, пока он и водой облитый стонать перестанет. Ну перестарались, глаза ему выбили… Но он ещё живой — сам проверял… Ещё может говорить, и мы его разговорим. Подлей-ка мне…

Соликовская подлила Захарову и своему мужу самогона и спросила:

— А девки у вас сейчас содержатся?

— Не, — покачал головой Соликовский, — точнее содержатся, но не по политической линии. На них усиленных допросов не применяем. Только орём. Они от матерка то батеньки быстро ломаются.

— Ну а как попадёт политическая девица к вам — скажешь мне?

— Ну скажу, а чего?

— Тоже хочу посмотреть как вы её мутузить будете. Это ж забавно. Пищать будет…

— Папа, а мне можно посмотреть? — спросила дочурка.