Чтение онлайн

А потом произнёс так громко, что его могли услышать в соседней горнице:

— Мы должны бороться. Мстить надо, Толя.

Попов приложил палец к губам, и прошептал:

— Прошу — тише.

— Да, конечно, — Витя всхлипнул. — Но ведь мы должны, и мы будем мстить.

— Да, конечно. Витя, ведь то о чём ты рассказал — о казни наших людей, это не может остаться безнаказанным. За каждую каплю нашей крови, за каждую слезу заплатят они. И ты знай, Витя, что есть товарищи, которые полностью разделяют твои чувства, и которые уже начали борьбу.

— Ведь ты познакомишь меня с ними. Да, Толя?

— Ну, один из этих товарищей сидит рядом с тобой.

— Толик, — улыбнулся сквозь слёзы Витя Петров.

— Да. Мы, первомайские ребята уже начали борьбу, мы распространяем листовки…

— И это всё? Только листовки? А не стреляли ещё в этих гадов?

— Нет. Пока что нет. Но вот ты помнишь Дёму Фомина?

— Да. Это такой паренёк — деловой очень, шустрый. Он в нашей первомайской школе учился, а потом в 40-ом году поступил на трактористов.

— Правильно. Курсы эти он успешно закончил, а потом поступил работать по специальности в Первомайский совхоз. А ведь ему и сейчас всего семнадцать лет отроду… В общем, Дёме удалось выкрасть у немцев, которые у них на постое были, пару револьверов и что-то около сорока патронов к ним.

— Так что же вы до сих пор это оружие не задействовали?

— Витя, но ведь мы должны быть осторожны.

— Мы должны, Толя. Понимаешь — Просто мстить…

— Но всё же осторожность нам не помешает. Если нас перестреляют в первую же ночь, то какая от этого польза? Но у нас будет серьёзная подпольная организация. Понимаешь, Витя?

И они ещё много говорили, а потом Витя Петров наконец-то забылся глубоким и безмятежным детским сном; и снился ему волшебный, светлый мир, где пространство огромно, но в любое место вселенной и времени можно попасть одним движением души.

Елена Георгиевна — жена одно из товарищей Филиппа Петровича Лютикова по его агитационной антиоккупационной работе в механических мастерских, Даниила Сергеевича Выставкина не спала всю ту страшную ночь на 29 сентября 1942 года.

Она не спала потому что её супруг, сказав, что задержится на работе, не возвращался до самого утра. Он задерживался и прежде, но всегда приходил, по крайней мере, до сумерек, а тут уже ночь чёрная на землю навалилась, а его всё не было и не было.

Это была та же самая ночь, когда Витя Петров в селе Большой Суходол выходил во двор своего дома, и слышал в вое ветра величественные голоса невидимых ему людей.

И Елена Георгиевна, которая тоже не спала, а выбегала во двор, и стояла там, и, не зная уж что и думать, ждала своего супруга — она тоже слышала эти, вплетённые в ветер голоса. Ей слышалось пение, которое возносилось к самым небесам; и от этого пения сердце её сжималось, а по коже бежали мурашки и из глаз слёзы катились.

И она, простирая руки к тому незримому, что плыло пред нею в этой осенней, непроглядной мгле, шептала:

— Родненькие мои. Кто же? Где же вы? — и, словно опомнившись, звала уже только мужа своего. — Данила, где ты?..

Долго так стояла во дворе Елена Георгиевна, а затем — возвращалась в дом. Там сидела перед свечой, которая, высвечивая небольшой, трепетный овал света, горела на столе.

Слёзы застилали глаза Елены Георгиевны, и думала она о том, в какое же страшное время довелось им жить…

А ветер всё выл за окнами, и возле самого порога. И всё слышались в его порывах эти торжественные голоса. И вновь бежала на двор Елена Георгиевна, потому что казалось ей, что её супруг наконец-то возвращается…

Но он вернулся только к утру, когда серые проблески только ещё рождающегося дня высветили всё такую же тревожную и мятежную, гонимую ветром страну туч…

Он, бледный и измождённый пережитым духовным страданием, вошёл в сени, и уселся на ту лавку, на которой только что сидела Елена Георгиевна, которая теперь вскочила, и глядела на мужа с тем чувством безмерной и светлой любви, которое испытывала она к нему во дни юности, во дни первой их любви.

И она спросила, желая разделить его страдание, также как она делила с ним в прежние дни и счастье:

— Что случилось?

Даниил Сергеевич посмотрел на неё, и тут Елена Георгиевна увидела в его глазах слёзы. Тогда и в её, уже заплаканных глазах выступили слёзы.

А Даниил ответил:

— Нет Андрея… Закопали сегодня… Мерзавцы! Живым закопали в землю…

«Андреем» Даниил Выставкин назвал Андрея Андреевича Валько, который родился в 1886 году на Жиловском руднике Ворошиловградской области. С 16 лет на Юзовской шахте началась его трудовая деятельность, и там ему пришлось с лихвой хлебнуть всей горечи подневольного, рабского труда. И уже тогда родилась в нём, и день ото дня крепла ненависть к царскому самодержавию.

В 1912 году Валько призвали на службу в царскую армию. Три года прослужил он рядом в городе Николаеве. И вновь — это мрачное, грубое существование, в котором многие не видели просвета, и от этого спивались. Но Андрей видел спасение в коммунизме, и уже тогда готовился к дальнейшей борьбе.

После армии Валько вновь работал на шахтах; горным десятником — в Алчевске, и крепильщиком на Беляных копях. В марте 1917 года Андрей Андреевич вступает в коммунистическую партию, а с декабря 1918 уходит в ряды Рабоче-Крестьянской Красной армии. апреле 1920 года по ходатайству рабочего правления Белянских копей А. Валько был отозвал из армии и назначен председателем рудкома угольщиков, позже — начальником шахты № 2–4.

Когда Краснодон был оккупирован фашистами, они, в первую очередь, постарались восстановить разрушенные при отступлении Советской армии шахты. И здесь очень надеялись на помощь таких специалистов, как Андрей Валько.

Но, понаблюдав за ним, пришли к выводу, что Валько — это опаснейшая для нового режима личность; что его деятельность является подрывной, и что его необходимо уничтожить, как коммуниста, и как человека, возможно оставленного для подпольной работы.

И Андрей Андреевич Валько был арестован, но не казнён сразу, а препровождён в Краснодонскую тюрьму, где из него, также как и из других захваченных в те дни коммунистов пытались вытянуть сведения о всех остальных остававшихся в Краснодоне, неблагонадёжных для гитлеровцев людей.

И Валько, также как и отца Виктора Петрова, также как и остальных томившихся в тюрьме людей, день за днём и ночь за ночью подвергали страшным мученьям. Но ни от Андрея Андреевича, ни от иных узников палачи так ничего и не добились.

Многие из этих людей уже находились в бессознательном состоянии; некоторые, хоть и не теряли сознания, но не могли сами двигаться, потому что у них были поломаны руки и ноги. А некоторые, хоть и были ещё живы, не могли уже ни говорить, ни видеть, и их не смогли бы опознать даже и родственники. Это палачи постарались — ведь их зверства поощрялись, и им даже платили неплохое жалование, и сытно кормили.