Чтение онлайн

«Вот здорово, — думает Вовка. — А то что это за лето без ухи».

Командует всеми приготовлениями, конечно, Мишка. После быстрого удачного рыбного лова, он же — главный повар.

Кипит, бурлит зелёный бульон в большом чёрном котле на костре у опушки леса. Важно ходит вокруг него главный повар, деловито помешивает ароматное зелье. Клубится пар над долгожданным супчиком. Ну и аппетит разгорелся на лесном воздухе у рассевшихся вокруг костра мальчишек с испачканными в саже лицами! Среди них и Вовка…

«Ох и есть как хочется и как же притягательно, сладостно пахнет от этого котла» — думает он.

«Ну скоро? Готово или нет?» — наперебой возбуждённо кричат все — не терпится ребятам.

«Цыц! Рано ещё.» — упрямо с видом знатока твердит Мишка. А сам пробует уху, который раз, сладко причмокивая, охает: «Ну и наваристая!» У Вовки текут слюни. Он предвкушает, как наполняется его худой, втянутый живот, в котором за беготнёй и ловлей рыбы почти целый день ничего не было, упоительной вкусной влагой; и как потом по всему усталому телу разольётся томительная истома насыщения и удовлетворённости.

Ну вот и уха готова. Все пробуют с мишкиного милостивого разрешения по ложке и ликуют! Что говорить. Уха на славу и достойна мальчишеского изумления. А на природном, свежем лесном воздухе она изумительна вдвойне! Мишка берёт рогатую ветку, приспособленную под кочергу, победоносно поднимает ею котёл и, от тяжести сдавленно кричит: «Все на пир!»

Но тут кочерга вдруг громко трещит и обламывается. Котёл глухо ухает на траву и, качнувшись набок, переворачивается! Что за беда! Наваристая уха, издавая клубы белого пара, разливается по лужайке. Вот тебе и наваристая. Вовка с широко открытыми глазами в смешанных чувствах удивления, ужаса и зависти прослеживает вместе с другими, как чудо-уха медленно просачивается сквозь траву и уходит в землю, оставляя на поверхности аппетитные рыбьи хвосты, головы, лапки укропа, петрушки, шарики молодой вкусной картошки. Кто-то из маленьких плачет.

Вечереет. Затаилась, притихла, утонула в зелени родная деревенька. Острова и клочки голубого стелющегося тумана ласкают земной покров и подножье темнеющего леса. Влажная земля, словно живая, дышит в босые вовкины ноги, устало бредущего домой. Тишина. Лишь на километры пробивается плавающий стрекот трудяг-кузнечиков и саранчи. Острый запах осоки бьёт в нос. Где-то далеко на краю деревни слышен визгливый бабий крик: «Ми-ишка! Негодник окаянный, домой!»

Чувствуется приближение осени. Ветер дует смелей и настойчивей. Вода в речке становится холодней. Кое-где на листьях деревьев появляются жёлтые и выцветшие капли. Дачники разъезжаются. Деревня постепенно пустеет. Печальней свесила свои длинные волосы вниз красавица-берёза.

«Уезжаю» — грустно объявляет Вовка мальчишкам через несколько дней. Он прощается с друзьями до следующего лета. В зимнем городе — долгожданного лета.

«Вов, приезжай на следующий год обязательно, — говорит ему Мишка, а то со стреневскими без тебя не потянем, в нападении играть некому. А насчёт ухи будь спок, ещё сварим!»

В доме идут суетные приготовления к отъезду. Все находятся в неком плохо скрываемом волнении. Тревожность передаётся и Вовке. Упакованы вещи. Всё готово в дорогу. Мама, бабушка, дедушка и мальчик по русскому обычаю молча сидят на табуретках с минуту. Потом выходят на сельскую дорогу за деревню, ставят тяжёлые сумки на землю. Вовка нечаянно оглядывается на осевший и милый стариковский дом. Скрипит тормозами, обдавая дорожной пылью, грузовая машина, гремит пустыми бидонами в кузове. Запрыгала, заплясала притухшая папироса в уголке рта молодого беспечного шофёра: «Садись живей, спешу на ферму!» Вовка смотрит на маму и стариков.

Дедушка тут же теряется. Он пытается давать указания. Голос его дрожит. Глаза становятся красными, часто мигают. В бабушкиных веках, отогнутых и кровяных, загнездились крупные слёзы. Она смахивает их кончиком платка, кривится чем-то похожим на улыбку. Нервно теребит передник. Вовка чувствует, как стариковские, высохшие до синих вен руки обнимают его, прижимают к костлявому телу. Слышит прощальные поцелуи. И уже на бидонах отъезжающей машины, видит, как две сгорбленные жалкие фигуры удаляются за клубами пыли, становятся совсем маленькими и исчезают совсем.

Я знал, что сивая кобыла находится где-то рядом, потому что слышал её буйное ржание. Она неразборчиво кричала мне что-то издалека. Выскочил кот. Рыжий такой, разбойничьего вида — ничего не боится! Кот-ухарь, беглый каторжник, с ухом поломанным. Кот сипло залаял на меня. Я от него, — отстал. Иду весело по дороге. По одну сторону лето, по другую — зима. Дай, думаю, в лето пойду. Лето очень люблю. На лужайке корова квадратная пасётся и вся-вся цвета березы. Ничему не удивляюсь.

— Ничему не удивляйся! — прокричала человеческим голосом сивая кобыла и пронеслась стороной.

Нет, со мной что-то не то.

Огляделся — в больнице я. Решётки на окнах. Врачи в белом слишком внимательные, понял — в психушку забрали. На операционный стол меня везут на тележке. Гляжу, на столе том большая куча пирожных, эклеров и тортов разных кремовых навалена. Не удержался и давай их жрать. И во рту вкусно, и во рту нежно, сладко-кремово. Ох, думаю, опять что-то не то вытворяю. Как себя вести надобно не ведаю.

Бросился наутёк, а навстречу мне кто-то похожий на Жириновского вышагивает. Жестикулирует и выкрикивает нервно — «Дон Хуан твою мать! Подлецы эти сновидящие, под-ле-цы все! Однозначно!» Слова изо рта большими буквами печатными выходят и налету в небе зависают. Вдруг рассыпаются, а буквы в птичек превращаются. Птички — в маленьких индейцев с крылышками — летают надо мной, кружатся. И все — доны Хуаны! У меня голова закружилась от них. Я того дона Хуана, который побольше, потолще и поближе ко мне, выбираю. Хочу его о чём-то спросить. Вглядываюсь, а это чёрт с рожками и с мохнатым хвостом, да не чёрный, а рыжий, на кота похожий, который лаял на меня. Я на него кулаком как замахнусь. Промеж рогов как дам! Аж, маленькие искорки и звёздочки посыпались…

Не к добру это, чувствую, не к добру. Подальше от этого места перемещаюсь, и вдруг взлетаю, лечу. Ракета космическая около меня тормозит. Предлагает мне сесть на неё верхом. Забрался кое-как. А ну, лазутчик! Отправляй меня в другие миры! Доставил он меня на другую планету. И здесь опять не то что-то делается. Танки идут. Взрывы. Солдаты. Грохот. Стрельба—перепалка!

Я всех из пулемета поочередно перестрелял. Но один живой ещё, раненый остался. Он, с усилием приподнявшись, горящий снаряд из огнемёта в меня пульнул. Загорелся я. Смутно так соображаю — огонь изнутри это. Сгорел. Убит наповал. Погорел я на доне Хуане. Ох, как жить охота! Взлетаю-отлетаю в рай небесный. Высоко отлетел! Оглядываюсь, райское местечко, а рай весь бумажный, рисованный. Скучно здесь, неинтересно.

Очнулся, наконец. Сплю под кроватью, оказывается, на придуманной подушке. А тело моё сверху отдыхает. Холодно стало. Забрался назад, наверх. В тело своё нырнул — тепло там внутри.

Будит кто-то, встаю, умываюсь, иду завтрак готовить, кашу себе варю. Присмотрелся, да что же это такое? Сон это всё ещё. Не проснулся я. Опять лёг.

Будильник звонит. Встал по часам, позавтракал, каша вкусная, сладкая, молочная. За дровами побежал — печь топить. Случайно сквозь стенку прошел. Опять сон. Что же такое твориться? Снова не проснулся. Ведь выспался же я!