Чтение онлайн

Уже минут через десять я стал чувствовать, что мои веки начинают смыкаться, что абсолютно противоречило «точному исполнению служебных обязанностей»… Стал усиленно шагать, заучивать почти наизусть пропуска и… пуговку звонка. Хотел было завязать хоть мимические сношения с часовым–юнкером в тамбуре, но на мое приятельское подмигивание через стекло юнкер строго посмотрел на меня и… отвернулся! Прошло несколько человек наружу и несколько внутрь, и все были с пропусками. А… время как будто стоит на месте, и сон одолевает все больше и больше… А как подумаешь, что до смены караула остается еще целая вечность, то… на душе становится совсем кисло… Но часам к четырем, после обеда, случилось со мной такое, что я до самой старости не могу вспоминать это спокойно.

Здесь я позволю себе вернуться далеко назад, заглянуть в мою раннюю молодость, в мои ученические годы. Уже с 10 лет я, потеряв родителей, был предоставлен самому себе, так сказать, «воспитывал сам себя». Читая запоем все, что попадалось в руки, в особенности Майн–Рида, Фенимора Купера, Луи Буссенара, Дюма, капитана Марриэта, Станюковича, а потом и Ната Пинкертона, Шерлока Холмса и прочих в этом роде, я сам стал не таким, как все мои сверстники. И в особенности после одного «чрезвычайного» случая мои товарищи говорили мне: «Ну что ты за человечина такая, черт тебя забери. Все крутом люди как люди, все у них нормально, а вот ты — совсем наоборот, вечно у тебя какие-то случаи, недоразумения и «анекдоты»!»

Случай этот, «мой анекдот», произошел, когда я был еще в 4–м классе нашей реалки. К нам в уездный городишко должен был приехать один очень известный в округе Архиерей. Весь город заволновался приготовлениями к его приезду. Наше училищное начальство и еще более! Уроки, зубрежка были по боку, а нас всех — и малышей, и далее старшеклассников — стали усиленно обучать «приличным приемам»: как кланяться Архиерею, подходить к нему под благословение и как уходить от него. Наконец, Архиерей прибыл в город и, как и ожидалось, прямо с вокзала к нам в училище на молебен. Конечно, все мы, ученики, уже были выстроены поклассно в актовом зале, во главе со всем учительским персоналом в вицмундирах, треуголках и при шпагах.

Вместе с Архиереем в училище прибыло и много наших отцов города и властей. Начался торжественный молебен, и я, как всегда, был зачарован прекрасным пением нашего училищного хора. По окончании молебна Архиерей поманил к себе нашего директора и изъявил желание поближе познакомиться с учениками. Наши преподаватели и надзиратели разбежались по классам и стали руководить очередями. Мой 4–й класс был приблизительно посередине зала. Подходить к Архиерею первыми стали малыши, до нашего класса оставалось еще немало времени. Конечно, я, стоя между Сухорцевым и Рупрехтом, уже «зацепился языками» с Рупрехтом о сегодняшнем событии. А очередь к Архиерею шла… Владыка каждого благословлял, некоторых задерживал, что-либо говорил или спрашивал. Каждый отпущенный Владыкой ему кланялся, шаркал ножкой, все по «приличным приемам», и мимо нашего строя уходил к себе в класс.

Только я стал что-то доказывать Рупрехту, почти оборотясь к нему, как он неожиданно толкнул меня в бок и прошипел: «Скорее! Уже твоя очередь!» В ужасе оглядываюсь и вижу, что у Владыки Сухорцев уже откланивается «приличными приемами»!.. Спешно подхожу к Владыке, вспоминая лихорадочно все «приличные приемы»… вижу ласковую улыбку его, вижу, что Владыка протягивает ко мне руку (а у меня совсем отшибло из памяти — что это значит?), мелькает в сознании: «Я должен что-то делать!» — и я… вежливо пожимаю руку Владыке, низко ему кланяюсь и отчетливо шаркаю ножкой, как и принято «вежливому мальчику»! Владыка задержал мою руку, улыбнулся еще больше, покачал головой и говорит:

— Вот ты какой бедовый! Ты подожди! Как твое имя? А, Даниил! Очень славное имя. А знаешь, что твое имя значит?

— Знаю, — храбро отвечаю я.

— А ну, скажи!

— Даниил значит «раб Божий», — отвечаю.

— Да, молодец! — И, держа мою руку теперь левой рукой, правой благословляет меня: — Ну, иди себе с Богом! — и отпускает меня.

Я снова проделываю все «приличные приемы» и быстро стараюсь проскочить к дверям из зала, но… попадаю в «нежные объятия» самого директора!.. Очень больно щипая меня под мышкой, он утащил меня в коридор и, стиснув зубы, шипел мне в ухо: «Мерзавец! Негодяй! Опозорил мне все училище! Вон из училища с волчьим билетом!..»— и многое другое, чего я уже и не запомнил… Но когда мы все собрались в классе, все мои 37 ребят прямо надрывали свои животы от смеха, от нового очередного «анекдота» со мной!

Не знаю, у кого была жалость ко мне, но меня не выгнали из училища, не дали «желтого билета», но… в годовом балле за поведение стояло четко написанное — 3… Предполагаю, что сам милый и славный Владыка защитил меня, грешного!

В дополнение к моим «анекдотам» приведу и еще один. В Северной Таврии, во времена геройских боев славного нашего начальника–рыцаря генерала Врангеля, я уже был «господин поручик» и начальник 3–го орудия нашей батареи. После долгих и упорных боев всю нашу Корниловскую дивизию поставили на долгий отдых в большое селение Федоровку. Но… вместо отдыха, пришел приказ нашего строгого Кутепыча (генерала Кутепова) и для нас пушкарей: ежедневные занятия, учебная стрельба, занятия при орудиях и пеший строй.

Меня, как прошедшего еще в «реалке» так называемую допризывную подготовку унтер–офицером, засчитали специалистом по пехотному строю и… отдали мне всю батарею для этой премудрости, включая и 8 милых барышень–доброволиц, которые чуть не падали в обморок от моих «крепких выражений» и жаловались на меня командиру батареи.

Как-то ночью прихожу к себе на квартиру после приятных, совсем не военных дел и нахожу приказ: «Завтра к 6 часам утра всем быть в парке, и батарее быть готовой к учебной стрельбе. Проводить стрельбу будет полковник Переяславцев». Расписался в прочтении приказа и задумался. Полковник Переяславцев очень милый человек, но до истерики нервный и беспокойный. Я накануне отпустил в Мелитополь четырех вольноперов, номеров своего орудия, якобы лечить зубы, и теперь нужно их заменить совсем еще не обученными солдатами. Спать уже не было времени, и я пошел в парк, чтобы самому все приготовить.

К 6 часам прискакал и Переяславцев. С места в карьер, не расспросив начальников орудий, не отдав предварительных распоряжений, он начал пороть горячку:

— По коням! Садись! За мной рысью марш!…

Он вывел батарею за околицу и… прямо бешеным темпом стал подавать следующие команды — построить батарею, сделать параллельный веер и приготовить батарею к стрельбе. Обычно при учебной стрельбе если патрон вкладывается в казенную часть орудия, то командующий батареей обязан подать команду: «Вынуть стреляющее приспособление!» Такой команды так и не последовало. Батарея готова, начальники орудий подняли руки… И вдруг команда: «Батарея, правое, огонь!» Поднявши и свою руку, смотрю направо, ожидая своей очереди. Начальник 1–го орудия опускает руку, но команды его — «Огонь!»— я не слышу. Начальник 2–го орудия, громко командуя — «Огонь!», — тоже опустил руку. Я, только соображая, успели ли мы все сделать по команде, командую «Огонь!» и опускаю руку. И… моя 3–я пушка бабахает гранатой на небольшом прицеле! Я от неожиданности так и остался с широко разинутым ртом, все мои номера лежат с перепугу на земле, а ко мне бежит полковник Переяславцев с лицом белее бумаги. Трясущимися губами он спрашивает:

— Разве вы не вынули стреляющее приспособление?! Еще ничего не соображая, громко отвечаю:

— Никак нет, господин полковник! Вашего приказа не было!..

Посланный на место падения гранаты разведчик, вернувшись, доложил, что там ничего не случилось. Кончилось все так называемым товарищеским судом, где с хохотом разбирали подробности моего «анекдота». Меня «засудили»: виноват, что стрелял, и не виноват, так как точно исполнял приказы командира! Полковник Переяславцев с того момента стал совсем другим человеком и вскоре женился, а на меня, грешного, сочинили еще один куплет «точной стрельбы» в наш батарейный «Журавель». Более мелкие «анекдоты» из моей жизни и не опишешь!..

Итак, снова мой караул, хождение взад и вперед, чтобы не заснуть стоя, таблица с пропусками, пуговка звонка к караульному начальнику и непреодолимое желание прислониться к чему-либо и заснуть.

И в последние секунды моего погружения в сладкий сон вдруг широко открывается наружная дверь, и в тамбур входит какой-то офицер в шинели (пальто) мирного времени. Часовой в тамбуре вытягивается в струнку. Офицер входит в прихожую, останавливается, снимает свои

старомодные очки, вытаскивает из кармана носовой платок и протирает очки. Я старательно приглядываюсь к офицеру: кто он и что он? Офицер — старик, старая–престарая шинель когда-то имела лучший вид, но сохранились еще генеральские красные отвороты; на голове рыжая кубанка (мне совсем еще незнакомая!), погоны сильно помятые, видно, что генеральские, звездочек на них пока не вижу.