Зарождение добровольческой армии
Шрифт:
9 февраля армия Корнилова ушла из Ростова. 12 февраля в Новочеркасск вошли большевики.
Войсковой Круг не расходился и, решившись не оказывать сопротивления большевикам, попробовал вновь пойти на соглашение. Заседание шло за заседанием, решения и необычайно демократические, и патриотические сыпались как из рога изобилия.
Ухода армии из Ростова никто не ожидал, и я случайно остался в Новочеркасске.
12 февраля я заночевал у одного приятеля. Вечером уже не полагалось ходить по улицам. Утром при выходе из гостиницы я встретил нескольких офицеров.
«Вы знаете, Голубов уже в 10 верстах от Новочеркасска».
Голубов был казачьим офицером, старым кадровым, который бросился в большевизм в поисках «наполеоновского» счастья. Он считал себя когда-то кем-то обиженным и теперь ждал своего успеха.
Я поспешил к себе в гостиницу, где нашел представителя нашей армии при войсковом Круге генерала Складовского, мирно пьющего кофе.
«Ваше Превосходительство, знаете ли вы, что большевики подходят к Новочеркасску?» — «Не может этого быть», — ответил он, но все-таки сейчас же пошел в штаб узнавать.
В гостинице чувствовалось уже начало паники, хотя официально слух не подтверждался. Я пошел на всякий случай укладываться. Все мои вещи остались в Ростове, куда я думал вернуться, так что укладка моя не заняла много времени. Во время этого часа мне позвонил встревоженный Аладьин (член первой Думы), уговаривая меня немедленно уезжать в станицу Константиновскую. На лестнице я встретил С. С. Щетинина, в высоких сапогах, кожаной куртке и с винтовкой за плечами. Он подтвердил мне известие о приближении большевиков и сообщил, что армия находится в станице Ольгинской, куда мне следует немедленно выехать.
Наконец пришел генерала Складовский, возмущенный тем, что Донской штаб уже бросил Новочеркасск. Мы стали искать извозчика, чтобы добраться до Старо–Черкасской станицы — старой столицы Дона — и оттуда пробираться к Ольгинской.
Второпях пришлось сходить проститься с друзьями. Было очень грустно, и сердце сжималось от чувства неизвестности. Мы выехали с генералом Складовским только в 6 часов вечера. Было темно, откуда-то слышались крики, были и отдельные выстрелы.
Толпа грабила юнкерское училище. С Новочеркасской горы мы спускались по Почтовому спуску к железной дороге по прекрасному санному пути. В то же самое время по Крещенскому спуску со старой аркой, поставленной когда-то в честь приезда Государя, поднимались большевики–казаки.
Мы обогнали какую-то женщину, бежавшую к железной дороге. Увидев нас, она погрозила нам кулаком и прокричала: «Догадались, проклятые!»
На путях толпа грабила вагоны с углем, наш извозчик провез нас под мостом, и мы выехали в степь.
Было темно и туманно. Шел мокрый снег. Вдали раздавались выстрелы.
В беловатом тумане на ровной степи слева замаячили конные фигуры. Мы переглянулись с Складовским и удобнее переложили револьверы.
«Кто едет?» — окрикнули нас. «Свои», — ответили нестройно мы.
Через мгновение из тумана неожиданно выскочило несколько конных и окружили нас. «Кто такие?»
Скрываться было нельзя, разобраться в этих людях из тумана было трудно, и мы назвали себя. Сердце было не на месте.
Мы сидели в санях, на коленях у нас лежал чемодан, защищаться не было возможности.
Но тут мы услышали торопливый вопрос: «Ваше Превосходительство, не знаете ли, где атаман?» Как приятно было услышать это «Ваше Превосходительство»!
Мы знали только, что атаман должен был выехать.
Впоследствии оказалось, что атаман Назаров решил остаться в Новочеркасске и разделить участь войскового Круга.
В 6 часов вечера во время заседания в Круг ворвались большевистские казаки во главе с изменником Голубовым. Он был в папахе и с нагайкой в руках.
«Это что за сволочь? — закричал он, ударив по пюпитру председателя. — Встать».
Все встали, кроме атамана и Волошинова. Со страшной руганью Голубов приказал вывести выборного атамана. На другой день его убили. Ту же участь разделил председатель Круга полковник Волоши–нов. Его не сразу добили и бросили полуживого на окраине города. Придя в себя, истекая кровью, он нашел в себе силы доползти до первой хижины и умолял впустить к себе. Хозяйка сбегала за большевиками, донесла и его добили.
Митрофан Петрович Богаевский не присутствовал на этом заседании, некоторое время скрывался, но был в конце концов арестован, посажен в Ростовскую тюрьму и холодным весенним утром, несмотря на заверение Голубова, что его не тронут, был расстрелян в Нахичеванской роще. Десятки, а может быть, и сотни раненых офицеров, которых не успели вывезти, были безжалостно перебиты.
Сам Голубов не избег суда. Во время весеннего 1918 года восстания казачества он выступил на митинге в одной станице. Сзади него оказался молодой студент, брат расстрелянного Голубовым офицера. Он спокойно прицелился и в затылок убил его наповал.
Но тогда мы с генералом Складовским ничего не знали. Мы были в безопасности, и я рассмеялся. «Думали ли Вы, Ваше Превосходительство, когда-нибудь кататься зимой в степи с редактором «Вечернего Времени»?» — спросил я его. Мы ехали, обгоняя верные части донцов, уходивших в Старо–Черкасскую станицу, где их собрал походный атаман генерал Попов.
Поздно вечером мы сидели у гостеприимного казака в хорошей и богатой хате. Наш хозяин угостил нас и уложил спать. Почему-то на стенках висели две прекрасные раскрашенный французские гравюры времен царствования Александра И, с изображением русской церкви в Париже на rue Daru.
На другой день, 13 февраля, я, переправившись с большим трудом через Дон, лед на котором уже был слабым, приехал в станицу Ольгинскую.
Здесь начался для меня незабываемый 1–й Кубанский поход. 14 февраля мы ушли на Кубань. Через два дня мой спутник, генерал Складовский, избравший другой путь, думавший пробраться в Россию, был убит в станице Великокняжеской и труп его был найден в колодце вместе с другим обезображенным трупом.
Так как мы выехали вместе, мои друзья, оставшиеся на Дону, считали, что с ним убит и я. Через некоторое время в большевистской печати появилось сообщение о моей смерти.
Все это я узнал много позднее. Тогда я об этом не думал. Передо мной был какой-то таинственный поход в неизвестность, жуткую, но манящую. Никто из нас не представлял себе тогда в эти лихорадочные дни, что может предстоять нам. Вера в вождей не оставляла места сомнениям. Мы знали, что они ведут нас за призраком Родины, мы верили в нее и в победу, и с ними все жизненные вопросы упрощались до последней степени, и не слышно было ни одного пессимистического шепота, как будто победа и за ней Родина были нам обеспечены.