Чтение онлайн

С помощью этих писем его «сильный организм ...исподволь боролся с ипохондрией». Не случайно, почувствовав «выздоровление», желание вновь приняться за работу, Герцог признает, что «письма себя исчерпали. Это наваждение... владевшее им последние месяцы, отступало, уходило совсем».

Другим, не менее действенным и, в отличие от писем, неисчерпаемым целительным источником оказываются для героя воспоминания о счастливых периодах его жизни (полька Ванда, Соно Огуки) и, главным образом, – о детстве. Неприкаянный Мозес Герцог, который не может найти себя, мыкаясь по белу свету, постоянно памятью сердца возвращается в детство. Это питательная почва его души, где он навечно укоренен: «Так болеть прошлым! Так любить мертвых». Такие, как он, «не отрекаются от детства, даже болью его дорожат. ...Так вышло, что на этой странице его жизни сердце его раскрылось, и замкнуть его не было сил».

Здесь, в теплой душевной атмосфере бедного родительского дома, он всегда к месту: «Поганая, ненастоящая... Наполеон-стрит, – а дети бутлегера распевают древние молитвы». За Герцогом стоит и поддерживает его вся его многочисленная, шумная, колоритная еврейская родня – отец, дед, тетя Ципора, сестра и братья, но, прежде всего, кроткая, бесконечно и жертвенно любящая его мама, Сара Герцог, у которой «не глаза – лампады», мама, чья любовь и забота греют его до сих пор. «От мамы никак не отлепится этот сентиментальный человек», – думает о Герцоге, тогда еще женихе, Маделин, ненавидящая своих родителей.

Нелепое поведение героя – письма покойникам, скитания, возвращение в прошлое в стремлении отстоять свою личность и тем самым человеческую личность вообще, доказать, что душа не пустой звук – это своеобразная форма протеста против окружающего мира, который становится все более стандартным, механическим и жестким, против обступающего его века.

Роман С. Беллоу «Герцог» с его интеллектуальной и эмоциональной насыщенностью, углубленным психологическим анализом, нестандартным героем и своеобычной композицией, раскрывающей чрезвычайно яркий и сложный центральный характер, звучит протестом против нивелировки и девальвации личности, забвения таких понятий, как душа, любовь, человечность, память сердца.

Непосредственное действие – поступки заглавного героя и других персонажей – занимает в повествовании не большее пространство, чем движение мысли Герцога, комментирующего события, беспощадно анализирующего собственное состояние и натуру, достаточно лояльно – побудительные мотивы окружающих людей, объективно – социально-политическую ситуацию в стране и в мире, пытающегося разрешить «вечные вопросы» человеческого бытия.

Это лирическая проза: все события предстают в романе пропущенными через восприятие героя, в его эмоциональном и интеллектуальном осмыслении. Повествование гибко переходит от эпистолярной формы к полемическому диалогу, монологу, «потоку сознания» героя, но преимущественно – к внутреннему монологу-самоанализу Мозеса Герцога, ведущемуся от третьего лица в форме несобственно-прямой речи:

Такая форма наиболее адекватна характеру героя. С одной стороны, это попытка дистанцироваться от самого себя, как будто все травмирующие события происходят не с ним, а с кем-то другим, «комическим персонажем», по имени Мозес Е. Герцог. С другой стороны, речь о себе в третьем лице – общеизвестная манера раннего возраста, и склонность к ней Герцога выступает дополнительным свидетельством не инфантилизма, но неразрывной связи с собственным детством.

Действие романа начинается в поселке Людевилль на западе Массачусетса, где в своем заброшенном доме, в одиночестве, герой проводит лето и выкарабкивается из затянувшегося почти на год кризиса. Там же и тогда же, разве что чуть позднее, сделав полный оборот, оно и завершается: Герцог спокойно и тщательно готовится к встрече гостьи – преданно любящей его Рамоны. Вся история болезни и выздоровления героя дается, таким образом, ретроспективно. При этом порядок событий нарушен и усложнен: действие развертывается в нескольких временных планах: только что пережитого (развод и «наваждение» героя); прошлого (первый брак, Ванда, Соно, женитьба на Маделин, Рамона); давнего прошлого (детство, семейная история Герцогов до рождения Мозеса). Каждому из планов соответствует определенное место в пространстве: Людевилль настоящего времени, Нью-Йорк, Варшава, Людевилль и Чикаго прошлого, Монреаль и Чикаго детства героя, Санкт-Петербург молодости его матери. Кроме того, в романе есть еще один план, существующий вне времени и пространства, в сфере «чистого разума» – письма и заметки Герцога.

Эти планы то и дело помещаются один в другой: Чикаго двадцатых и шестидесятых годов, Людевилль первого года брака с Маделин и Людевилль, куда герой прячется от всех, как раненое животное. В Нью-Йорке, собираясь на свидание с Рамоной, привлекательной, но еще совсем чужой Герцогу, он сочиняет письмо Тейяру де Шардену и т.д. Эпизоды романа прихотливо петляют во времени и в пространстве, и их последовательность определяется лишь логикой характера героя и задачей его художественного раскрытия.

Сама фрагментарность композиции, совершенно хаотическая вначале и постепенно упорядочивающаяся к концу, клинически точно отражает состояние выбитого из колеи Герцога, его разлад с самим собой, разбегающиеся и путающиеся мысли, которые ему не сразу, но все-таки удается собрать и оформить. Вместе с тем такая фрагментарность соответствует образу разобщенного, утратившего цельность современного мира – образу, вошедшему после Первой мировой в литературную традицию и ставшему вновь актуальным в Америке шестидесятых.

Взаимопроникновение планов повествования и свободное перемещение между ними действия оказывается в контексте романа более чем оправданным. Для Герцога, который только что пережил тяжелую моральную травму и живет исключительно памятью сердца и взлетами мысли, нет ни давнего, ни недавнего прошлого, а есть травмирующий реальный мир, где он не находит себе места, и его родная стихия – мир чувств (детство, любовь Соно Огуки, романы с Вандой и Рамоной) и мир идей (эпистолярная эпопея), куда он постоянно ускользает в поисках самого себя.

Мозес Герцог во всех отношениях человек «не от мира сего». Гуманитарий по роду занятий и по призванию, живущий в середине технологического XX века, он представляет собой некий великолепный анахронизм. Тема его диссертации «Место Природы в английской и французской политической философии XVII – XVIII веков» символично: герой живет в круге идей Просвещения, полемикой с которым пронизана вся культура Запада XX века. Еще более актуальна тема его последующей монографии – «Романтизм и христианство»; его любимые авторы – английские классицисты Джон Драйден (XVII век) и Александр Поуп (XVIII век), томиками которых он «утешается» во втором туалете в подвале людевилльского дома во время начальных размолвок с Маделин.

Правда, воодушевленный женитьбой на Маделин, он задумал было написать работу, «где были бы реально учтены революции и катаклизмы двадцатого столетия». Знаменательно, что из этой затеи ничего не вышло: «его честолюбие резко одернули. Гегель причинял ему массу беспокойства». В момент кризиса, «перебирая на вонючем диване столетия – девятнадцатое, шестнадцатое, восемнадцатое», – он останавливается на последнем, своем любимом, и «выуживает» оттуда «афоризм, который ему нравился: "Печаль, сэр, – это вид безделья"».