Чтение онлайн

Общий интерес представляют родословные выдающихся людей, таких культурных героев, как Александр Сергеевич Пушкин и Лев Николаевич Толстой. Однако когда родословная сопровождается патографиями, то ценность ее существенно повышается.

Общее определение патографии – медицинская биография, или биография на фоне истории болезни данного лица [139] . Несомненно, писателям и их персонажам посвящено основное внимание патографов [140] , и в более узком значении патография – раздел психиатрии, изучающий изображения психических расстройств в художественном творчестве, а также влияние различных заболеваний на само творчество деятелей культуры [141] . Патография как жанр существует в русской психиатрической литературе лет 100 или более. Чтобы составлять патографии литераторов, полководцев, изобретателей или художников, нужно одновременно быть психиатром, литературоведом, историком или специалистов в той области, в которой прославился персонаж, а также и самому нужно быть литератором. По иронии судьбы, один из первых, если не первый русский патограф В. Ф. Чиж [142] литературным даром не обладал.

Среди русских патографических работ назову следующие: Д. А. Аменицкий. «Эпилепсия в творческом освещении Ф. М. Достоевского» (Сб. Памяти П. Б. Ганнушкина, M.-Л., 1934); П. М. Зиновьев. «О задачах патографической работы» (Журнал им. С. С. Корсакова, 1927) и «Душевные болезни в картинах и образах» (М., 1927); П. И. Карпов. «Творчество душевнобольных и его влияние на развитие науки, искусства и техники (M.-Л., 1926) и «Творчество заключенных» (М., 1929); С. А. Суханов. «Патологические характеры» (СПб., 1912); H. Н. Баженов. «Психиатрические беседы на литературные и общественные темы» (М., 1903) и мн. др., а также «Хроника рода Достоевского, 1503–1933» (М., 1933) М. В. Волоцкого, включающая 370 персонажей. Разумеется, сюда относится «Генетический анализ психических особенностей человека» Н. К. Кольцова (1924, см. гл. II).

К этой теме определенное отношение имеет учение о конституциях, но я не буду ее касаться. Лишь бегло замечу, что все русские (как и европейские) исследователи в этой области были под впечатлением замечательной книги Эрнста Кречмера «Строение тела и характер». В ней он выделил пикнический, астенический и атлетический типы. Книге и классификации типов Кречмера предшествовала (менее популярная) книга французского антрополога Клода Сиго с его респираторным, дигестивным, мышечным и церебральным типами. В США царила более поздняя типология У. Шелдона: эндо-, мезо– и эктодермальный типы.

Книга Кречмера вышла в Берлине в 1921 г. и выдержала 24 прижизненных издания, в русском переводе – в Москве со 2-го издания в 1924 и 1930 гг., в Киеве в 1924 г. с третьего. В качестве приложения к переводу книги Ф. Вейндрейха «Раса и строение тела» (Л., 1929) дан обзор Б. Н. Вишневского «Русские работы по поводу конституции человека».

В 1970-е и 1980-е годы В.П. Эфроимсон разрабатывал круг вопросов, обозначенных в очерке «Эволюция альтруизма», по преимуществу проблему генетики гениальности, лишь вскользь намеченную в 1971 г. Я наблюдал поистине титаническую работу Владимира Павловича, составившего (путем просмотра всех книг Ленинской б-ки на это тему по крайней мере на шести языках) колоссальное количество патографий выдающихся людей – при явном недостатке, порой отсутствии, материалов для таких изысканий.

Эфроимсон сосредоточил усилия на поисках вероятных биохимических механизмов повышенной умственной активности. Он включил в книгу «Генетика гениальности» [143] патографии нескольких сотен талантов и гениев с определенными особенностями (гиперурикемия, гипоманиакальность, синдромы Марфана и Морриса). То есть он дал попытку анализа генетического и биохимического уровней регуляции, обеспечивающих выдающиеся способности. Эфроимсон указывал и особенно подчеркивал роль регуляторов иного свойства, социальной преемственности, и особенно социальной востребованности гениев и высших талантов. Он, однако, сознавал, что механизмы повышенной активности суть лишь факторы реализации тех или иных уже наличных способностей, которые не вносят ясности в происхождение данных способностей.

Мы помещаем здесь ряд родословных из «Русского евгенического журнала», включая краткую родословную Гальтона – Дарвина, Пушкина, Толстого, Карла Бэра, С. Ю. Витте, Бакуниных и др. С тех пор как они были опубликованы в 1920-е годы, ряд родословных несомненно пополнился дополнительными данными. Но нам интересно именно то, что было сделано в рамках Русского евгенического общества и его «Журнала». Конечно, статья Кольцова «Родословные наших выдвиженцев» (1926, см. гл. II) также относится к данной теме.

Мы печатаем патографию Велимира Хлебникова, составленную В. Я. Анфимовым по впечатлениям от общения в 1919 году, когда поэт сам пришел в его клинику, в надежде укрыться от мобилизации в Гражданскую войну (прототип ухода Мастера в романе М. А. Булгакова), и «Опыт характерологического анализа рода», методологическую заключительную главу XII «Хроники рода Достоевского» М. В. Волоцкого.

Патографиям был посвящен «Клинический архив и т. д.» Г. В. Сегалина. Сегалин страстно желал разрешить загадку дисгармонии между уязвимостью нервно-психической конституции и высокой одаренностью евреев. Когда кто-либо возвышается, то весь народ идет книзу, – это один подход к задаче. Другой подход, вышедший из моды и утерявший эвристический потенциал, но по какой-то прихоти привлекший Сегалина, зависит от понимания таланта как отклонения от нормы и рассуждения, что всякий выдающийся человек ненормален, то есть психически болен.

Мы ограничиваемся содержанием 5 томов 1925–1930 гг., потому что А. П. Кормушкин в Петербурге перепечатывает избранные публикации «Клинического архива», а также потому, что уровень статей весьма разнороден и та или иная статья не даст уравновешенного представления о характере журнала. Тем временем именно содержание остается не вполне доступным даже профессионалам.

Два имени тесно связаны с евгенической идеей, и трудно назвать третье, равного с ними достоинства и равного значения в короткой истории евгеники. Это, во-первых, величайший биолог XIX века Чарльз Дарвин, без которого самая идея облагорожения человеческой расы не могла бы возникнуть; во-вторых, Фрэнсис Гальтон, впервые придавший понятию евгеники определенную форму и по справедливости считающийся отцом нашей молодой науки [145] . В своих четырех главных книгах: «Наследственный гений», «Английские ученые», «Исследования о способностях человека» и «Природная наследственность» Ф. Гальтон настойчиво проводит ту мысль, что «тот же самый закон, который управляет наследственностью роста и цвета глаз, в равной степени применим и к артистическим и умственным способностям». И он еще яснее формулирует эту идею, когда, говоря о своих исследованиях по генеалогии членов Royal Society, приходит к такому выводу:

«Результаты моих изысканий доказывают существование в стране незначительного числа более или менее изолированных наследственных центров, вокруг которых концентрируется значительная часть всех наиболее способных элементов нации, которые все более и более рассеиваются по мере удаления от этих наследственных центров» [146] .

Гальтон резко подчеркивает, что главным источником таланта является «nature», т. е. природа, наследственная основа умственных и душевных способностей; противоположное условие – «nurture», т. е. воспитание, – является лишь дополнительным фактором.

«В состязании за превосходство между природой и воспитанием первая обнаруживает бoльшую силу. Бесполезно настаивать на том, что ни та, ни другая в одиночку недействительны; наивысшие естественные задатки при недостаточном питании могут погибнуть; но и самая лучшая обстановка не может подавить дурных природных физических свойств, слабого мозга, грубых наклонностей. Различия в воспитании накладывают определенную печать на природные качества солдата, священника или ученого, но одного воспитания недостаточно для того, чтобы переломить более глубокие черты индивидуального характера» [147] .

В настоящее время эти взгляды пользуются широким распространением и кажутся почти старой, давно установленной истиной. Но не таково было отношение к ним, когда они впервые были высказаны. И Пирсон, в виде эпиграфа к своей большой монографии о Гальтоне, ставит следующие слова Ч. Дарвина:

«Я склонен согласиться с мнением Фрэнсиса Гальтона, что воспитание и окружающая обстановка производят лишь слабое влияние на способности человека, большинство которых в действительности являются врожденными».

Приведенная выше мысль Ф. Гальтона, что таланты в каждой стране появляются родственными гнездами, находит эффектное подтверждение в его собственной генеалогии. Ф. Гальтон был двоюродным братом Ч. Дарвина, и оба были внуками известного ученого медика и поэта Эразма Дарвина. На обложке «Русского евгенического журнала» изображена эта поучительная генеалогия. Отец Ч. Дарвина Роберт Уоринг Дарвин был сыном Эразма Дарвина от его первого брака с Мэри Говард; мать Фрэнсиса Гальтона была дочерью Елизаветы Кольер, второй жены Эразма Дарвина. Таким образом, Ч. Дарвин и Ф. Гальтон были кузенами, или – как выражаются более точно англичане – полукузенами.

Семья Эразма Дарвина жила в полном довольстве, не нуждаясь; детям давалось хорошее образование. Возникает вопрос: не этим ли внешним условиям «nurture» и непосредственному влиянию Эразма Дарвина и его традиций надо приписать главную причину того, что два его внука стали великими натуралистами?

Вот что Ф. Гальтон пишет о своей школе: «Литературная пища, которой снабжала меня школа, была для меня совершенно непереварима; это был для меня период застоя, который я долго оплакивал, так как мне жадно хотелось учиться и я мог бы многому научиться, если бы нашелся подходящий руководитель».

Не менее определенно высказывается и Ч. Дарвин: «Школа, как средство воспитания, была для меня просто пустым местом».

Столь же резки и отзывы обоих кузенов об университетском курсе и Кембридже, который им также ничего не дал, кроме товарищей и связей.

Оба внука родились уже после смерти своего знаменитого деда, и потому он и не мог иметь на них непосредственного влияния. Чарльз Дарвин читал «Зоономию» деда, и в первый раз, по его собственному свидетельству, книга произвела на него большое впечатление; но когда он «снова прочел ее через 10–15 лет, то был сильно разочарован». Ф. Гальтон свидетельствует, что он никогда не мог прочесть этой книги, так как для него «была невыносима напыщенная и осмеянная поэзия этой книги, а спекулятивный характер ее физиологии отталкивал». Ф. Гальтон пишет далее в письме к деКандолю: «Мой ум томился под бременем старой телеологии, хотя и возмущался против нее, но я не видел выхода, пока меня не освободило появление в свет «Происхождения видов» Дарвина».

В атмосфере этой старой телеологии росли и воспитывались Ч. Дарвин и Ф. Гальтон. И если позднее они ушли от нее и сделались борцами за новое мировоззрение, то семейные традиции и воспитание – «nurture» – были здесь решительно не причем.

Признавая слабость влияния на развитие внуков традиций Эразма Дарвина, верный биограф Гальтона Пирсон придает тем большее значение наследственным способностям деда. Анализируя жизнь и труды Эразма Дарвина, Пирсон видит в нем «очень интересный характер, почти гениального человека»; он находит в нем «что-то пророческое», признавая, однако, что талант его не мог развиться во всей полноте, так как он жил в глухой провинции, отрезанный от общения с людьми науки и отдавая все свое время практической медицине: Эразм Дарвин был наиболее популярным медиком в своем округе. Кроме того, Эразм Дарвин обладал недюжинными механическими способностями, изобрел ветряной двигатель для растирания красок; интересовался астрономией, в частности вопросом о кометах; пытался открыть прививку против кори и, кажется, вызвал такою прививкой смерть своей дочери в 1764 году и тяжелую болезнь сына – Роберта Уоринга. «Сообразно нашим современным взглядам на наследственность, – пишет Пирсон, – мы думаем, что Чарльз Дарвин и Фрэнсис Гальтон почерпали свои способности из того же резервуара, как Эразм Дарвин, но дед был только каналом, по которому текли эти наследственные способности, а не источником их».