Чтение онлайн

Пример Александра Достоевского, не говоря уже о самом писателе, показывает, какую пользу может оказывать человеку, в частности писателю или ученому, комплекс эпилептоидной обстоятельности. Однако далеко не всегда обстоятельность эпилептоида повышает их рабочую ценность. Объясняется это тем, что при дальнейшем количественном усилении данной характерологической тенденции она приводит лишь к беспомощному увязанию в несущественных деталях, топтанию на одном месте, и в конечном счете к более или менее сильному понижению продуктивности. При тяжелых эпилептических расстройствах доведенная до абсурда обстоятельность может привести даже к полной утрате работоспособности.

Мы рассмотрели две ветви рода Достоевских, в которых различные проявления комплекса обстоятельности проходят от деда через сыновей к внукам [213] .

Посмотрим теперь, как обстоит дело с проявлениями эпилептоидной обстоятельности в некоторых других ветвях рода Достоевских. Проявления интересующего нас комплекса можно видеть еще по крайней мере в двух ветвях потомства М. А. Достоевского (отца писателя). Обе эти ветви проходят в детском поколении по женским линиям, через сестер писателя – Варвару, по мужу Карепину, и Веру, по мужу Иванову. Наиболее же яркие и несомненные проявления комплекса мы имеем не в детском, а лишь во внучатном поколении, среди сыновей Варвары и Веры.

Что касается ветви Карепиных, то о чисто эпилептоидном характере внука М. А. Достоевского, А. П. Карепина, неоднократно говорилось выше. Что касается комплекса обстоятельности, то он проявился у него в вязком многословии речи: «Он всем и каждому навязывал свои длинные рассказы о чем угодно, с мельчайшими подробностями, подчас без всякой причинной связи одного рассказа с другим» – читаем мы в коллективной характеристике, даваемой ему группой знавших его лиц. Интересно, что в данном случае опять упоминаются «мельчайшие подробности», повышенный интерес к которым проходит красной нитью через всю семейную характерологию Достоевских.

О своеобразном «недержании речи», в котором проявился у А. П. Карепина комплекс эпилептоидной обстоятельности, можно судить и по некоторым другим относящимся к нему воспоминаниям.

Таким образом, в данной ветви мы имеем несомненные проявления комплекса обстоятельности у деда (М. А. Достоевского) и внука (А. П. Карепина). Естественно возникает вопрос, что представляет собой в отношении интересующего нас признака мать А. П. Карепина – Варвара Мих., урожд. Достоевская. К сожалению, мы здесь наталкиваемся на большие трудности, столь вообще нередкие в генеалогическом исследовании и обусловленные главным образом неполнотой материала.

Кроме генеалогического метода наследственность у человека изучается еще путем посемейных исследований, когда обследуется не какой-либо один род на протяжении ряда поколений, а большое количество отдельных, хотя бы и совсем маленьких семей (минимум в два поколения), в которых встречается интересующий исследователя признак. Большие перспективы открывает также изучение близнецов, в особенности таких, которые произошли из одного яйца. Однако все эти пути не могут сравниться с тем недоступным для антропогенетика методом, который имеется в руках биологов-экспериментаторов, производящих по своему желанию любые опыты и наблюдения над животными и растениями.

Что касается генеалогического метода, то одним из его недостатков является то, что сплошь и рядом приходится собирать сведения о людях уже давно умерших, восстановление психофизического облика которых может натолкнуться на непреодолимые трудности. Поэтому, как и во всяком генеалогическом наследовании, и в нашем материале, наряду с более или менее определенными характерологическими образами, встречаются и такие случаи, на которых приходится ставить знак вопроса. В значительной мере такой неполнотой страдает и материал о В. М. Карепиной. Как мы видели выше, эпилептоидные элементы, в форме своевольно-кроткой пропорции с преобладанием своевольного полюса, восстанавливаются относительно нее с довольно большой ясностью. К сожалению, нельзя этого же сказать относительно наличия или отсутствия в ее поведении проявлений эпилептоидной обстоятельности. Правда, в собранных о ней материалах попадаются отдельные штрихи, позволяющие предполагать в ее характере наличие интересующего нас комплекса, но с уверенностью настаивать на этом едва ли возможно. В архиве Достоевского при Пушкинском Доме хранится ее письмо к своему гениальному брату, в котором она очень издалека, многоречиво и вязко просит его, как о величайшем одолжении, похлопотать о более скором представлении ее сына к ордену. По ее мнению, Ф. М. Достоевскому, как общепризнанному писателю, нетрудно будет этого добиться. В более поздние годы у нее развивается болезненная расчетливость: она, будучи владелицей нескольких доходных домов, отказывает себе в обеде, не отапливает квартиру и т. п. Весьма возможно, что эта исключительная расчетливость В. М. Карепиной является своего рода эквивалентом тех характерологических элементов, которые у ее отца и сына проявились в различных формах эпилептоидной обстоятельности и мелочности. В частности, что касается отца В. М. Карепиной, то его обстоятельность также носила окраску если не скупости, то, во всяком случае, повышенной расчетливости (эпизод со сломанной ложкой и др.). О сходстве некоторых проявлений эпилептоидной мелочности со скупостью можно судить по многим наблюдениям; в частности, цитированный выше проф. О. Бумке описывает нередкие среди эпилептиков проявления мелочности в виде, например, собирания всякого сора на улице, так как он может «иметь цену».

Необходимо еще принять во внимание, что эпилептоидная вязкость А. П. Карепина могла быть унаследована им и не по линии Достоевских, т. е. не со стороны его матери, а со стороны его отца, страдавшего крайне тяжелой формой эпилепсии, в форме так называемого status epilepticus’a, когда судорожные припадки следуют непосредственно один за другим, целыми сериями [214] .

Перейдем теперь к проявлениям комплекса обстоятельности в ветви Ивановых. Относительно Веры Михайловны, по мужу Ивановой, мы располагаем лишь очень скудными и отрывочными данными. С интересующей нас точки зрения заслуживает внимания лишь указание на ее очень сложные и кропотливые вышивания, в которых она, например, употребляла до 12 оттенков одного цвета. Последнее обстоятельство не только свидетельствует об ее утонченной способности различать цвета, но и представляет интерес в характерологическом отношении. Вспомним хотя бы, что у ее брата Андрея комплекс обстоятельности проявился в особо кропотливой системе вязанья.

Конечно, нельзя с уверенностью говорить об эпилептоидной обстоятельности у В. М. Ивановой, основываясь только на ее сложных вышиваньях. В данном случае надо принять во внимание тот чисто социальный момент, что подобного рода работы были широко распространены среди помещиц того времени, к чему располагал весь уклад их усадебной жизни.

Таким образом, если наличие комплекса обстоятельности не вполне достоверно удается установить относительно старшей сестры писателя, Варвары, то еще более это относится к его сестре Варе. Вообще, нетрудно заметить, что проявления эпилептоидной обстоятельности гораздо яснее и определеннее констатируются среди мужчин изучаемого нами рода, чем среди женщин. Быть может, это и не случайность, а результат частичной ограниченности данного признака мужским полом. Что же касается своевольно-кроткой пропорции, то здесь этого сказать нельзя, так как проявления ее приблизительно одинаково ярки и часты среди представителей обоих полов.

Возвращаясь к личности В. М. Ивановой, следует еще отметить, что по многим чертам своего характера она, по-видимому, существенно отличается от своей старшей сестры. Об этом, в частности, говорит следующий отрывок из письма самой младшей сестры писателя, Александры, в котором она таким образом сравнивает двух своих старших сестер: «Варенька совершенно углубилась в образование своих детей, и куда бы она ни приехала, а все заведет разговор про какую-нибудь географию или историю, уже это немножко и нехорошо… Вот у Верочки дети, так совсем другое, точно птички божие, не знают ни заботы ни труда, такие все резвые».

В детском поколении ветви Ивановых, т. е. среди внуков М. А. Достоевского, проявления эпилептоидной обстоятельности вновь дают себя знать с достаточной определенностью. У Виктора Иванова они проявились во всем его домашнем обиходе: «Он очень любил, чтобы дома все делалось раз и навсегда по определенному плану», – пишет о нем его приемная дочь. Увлекаясь разведением гиацинтов, он выписывает луковицы из Голландии, и сам рассаживает их в горшки – «и не дай бог кому бы то ни было сдвинуть и переставить какой-нибудь горшок на другое место – была бы буря», пишет та же корреспондентка. В служебных отношениях соответственные черты характера Виктора Александровича проявились в его своеобразной «до мелочности, до болезни» доходившей честности. По свидетельству его сестры Марии, хотя он, как инженер путей сообщения, имел свой служебный вагон, но когда брал с собой в поездки родного сына, то считал своим долгом всегда покупать ему билет.

Не менее сильно проявилась эпилептоидная обстоятельность также в характере младшего сына Веры Мих. Ивановой, Владимира. Более всего об этом свидетельствует чисто эпилептоидное нагромождение подробностей во многих его письмах. Одно из этих писем (с описанием экзамена) может конкурировать в этом отношении даже с таким исключительным документом, как письмо Достоевского к Гейбовичу (от 23 окт. 1859 г.).

На этом мы и закончим наш обзор различных проявлений комплекса эпилептоидной обстоятельности в их распределении среди различных ветвей рода Достоевских. Однако наш анализ данного признака был бы неполон, если бы мы не остановились на некоторых случаях, в которых проявилась как бы его полярность. Действительно, в некоторых случаях повышенная обстоятельность в одних отношениях может совмещаться с не менее крайней беспорядочностью в каких-либо других отношениях. Подобного рода противоречия можно видеть, например, в характерах как самого Ф. М. Достоевского, так и его сына Федора. У обоих исключительная любовь к подробностям и различные проявления педантичности и аккуратности (например, в отношении костюма, распределения времени и т. п.) совмещались с не менее крайней беспорядочностью и сумбурностью в отношении, например, денежных трат. Может быть, дальнейшее изучение подобных противоречий позволит установить особую, если можно так выразиться, обстоятельно-беспорядочную полярность, лежащую, наряду с полярностью своевольно-кроткой, в основе эпилептоидных характеров.

Кроме различных проявлений мелочности, педантичности и т. п., эпилептоидным характерам свойствен еще целый ряд своеобразных черт, в общих чертах уже указанных выше. Сколько-нибудь полный анализ всех этих особенностей эпилептоидного характера завел бы нас слишком далеко. Однако нельзя не остановиться, хотя бы в нескольких словах, на столь существенной черте эпилептоидного характера, как необузданная вспыльчивость, та вспыльчивость, которую иногда сравнивают с «громом и молнией». Среди Достоевских наклонность к подобным «взрывам» проявляется по большей части у тех же самых лиц, у которых оказывается явственно развитым и комплекс обстоятельности. Такое сочетание можно видеть у самого писателя, его отца, сына (Федора), брата (Андрея), племянников – А. П. Карепина и Виктора Ал. Иванова. У всех этих лиц весьма сходным оказывается и самый характер взрывов, а именно они так же быстро проходят, как внезапно и быстро, часто по самому ничтожному поводу, возникают. С проявлениями подобного рода отходчивости более полно можно познакомиться, например, по примирительному письму М. А. Достоевского к своим сыновьям, по описаниям характера сына писателя, Федора и в особенности по многочисленным описаниям подобных реакций у самого Ф. М. Достоевского.

Перейдем теперь к тем главным положениям и предположениям, которые можно сделать относительно проявления и распространения в роде Достоевских рассмотренных выше черт эпилептоидного характера.

Наряду с пропорцией чувства шизоидов и пропорцией настроения циклоидов можно говорить об особой пропорции, характерной для эпилептоидов. В основе последней лежит динамика душевных движений между полюсами, с одной стороны, своеволия, с другой – кротости, другими словами, своевольно-кроткая полярность. Соответствующая этой полярности «пропорция» выражает собой степень развития каждой из этих противоположных тенденций в данной личности и потому может быть названа своевольно-кроткой, или релятивной.

В роде Достоевских эта эпилептоидная пропорция проявилась как среди мужчин, так и среди женщин приблизительно в равном числе случаев. Точно так же приблизительно в равной мере распределились среди представителей обоих полов преимущественно своевольные, преимущественно кроткие и равнополярные варианты этой пропорции [215] .

Проявления обоих полюсов своевольно-кроткой пропорции могут быть чрезвычайно многообразными. В частности, в области сексуальных отношений проявления эти могут реализоваться в форме садомазохической полярности.

Не менее многообразны могут быть и другие проявления эпилептоидного характера.

Такие черты эпилептоидного характера, как повышенная аккуратность, педантичность, «прилипание» к мелочам, вязкость, любовь к подробностям, формализм и т. п., в основе которых лежит, в сущности, одна и та же тенденция, могут быть объединены в единый комплекс, который, за неимением вполне подходящего термина, может быть назван комплексом «эпилептоидной обстоятельности».

В некоторых случаях удается установить, что тенденция к эпилептоидной обстоятельности может совмещаться в одной и той же личности с не менее крайними проявлениями беспорядочности и разбросанности в каких-либо других отношениях. Проявления подобных антиномий позволяют ставить вопрос о том, что эпилептоидная обстоятельность не представляет собою законченный признак, а есть лишь один из полюсов особой обстоятельно-беспорядочной пропорции, играющей, быть может, не меньшую роль в структуре эпилептоидных характеров, чем пропорция своевольнокроткая. В конечном же счете нужно думать, обе эти пропорции суть лишь различные формы проявления единой динамической сущности, лежащей в основе эпилептоидных характеров.

В отличие от своевольно-кроткой пропорции комплекс эпилептоидной обстоятельности, за одним-двумя сомнительными исключениями, проявился только у мужчин. Это относится также и к проявлениям эпилептоидной вспыльчивости. Последняя черта во всех случаях проявилась одинаковым образом – в виде неожиданных и кратковременных «взрывов», с последующей отходчивостью. Во всех случаях проявления обстоятельности, взрывчатости и отходчивости совмещались у одних и тех же представителей рода.

По отношению к своевольно-кроткой пропорции обстоятельность и взрывчатость комбинировались как со своевольными, так и с разнополярными и кроткими элементами, хотя наиболее частой и характерной, по-видимому, является первая из этих комбинаций.

То обстоятельство, что в двух линиях обследованного рода удалось проследить передачу эпилептоидных черт характера на протяжении 3–4 поколений, без проскоков через поколение, говорит в пользу доминантности данного признака, вернее, его способности выявляться уже в гетерозиготном состоянии, причем по отношению к взрывчатости и комплексу обстоятельности имеет место, быть может, не простое доминирование, а доминирование, частично ограниченное мужеским полом. Однако проявление признака в 3–4 поколениях может считаться надежным критерием доминантности, лишь по отношению к признакам, встречающимся в населении очень редко. По отношению же к эпилептоидному характеру мы имеем дело с признаком настолько распространенным, что приходится считаться с вероятностью присутствия его наследственных задатков также и у тех лиц, с которыми представители обследуемого рода вступают в брак. Случаи такого привнесения эпилептоидных генов извне мы, несомненно, имеем и в роде Достоевских, например в ветви Карепиных. Поэтому более определенное решение вопроса в данном случае можно сделать, лишь сопоставляя результаты исследования рода Достоевских с другими исследованиями, касающимися генетики эпилептоидного характера. Не вдаваясь в цифровые подсчеты, отмечу лишь, что многие характерологи, как-то: Девенпорт, Ромер, Меггендорфер, Давиденков и др., наблюдали тот же ход наследования эпилептоидных элементов, какой мы имеем в роде Достоевских. Вернее всего, что во всех этих наблюдениях мы имеем дело с мономерной доминантной наследственностью (концепция С. Н. Давиденкова и др.). Но есть и другие точки зрения. Так, например, Т. И. Юдин объясняет различные проявления эпилептоидного характера действием двух различных генов, обозначаемых им буквами х и у . Ген х вызывает такие черты характера, как гневливость, неуживчивость, скупость, придирчивость, настойчивость, а ген у – аккуратность, исполнительность, послушание и т. п. В зависимости от того, унаследовал ли данный представитель рода гены хх или уу , в его характере развивается то одна, то другая эпилептоидная тенденция. Сочетания генов х и у дают смешанные формы; полный же комплект генов ххуу дает эпилептическую дегенерацию личности [216] .

Мне представляется подобное расчленение эпилептоидного характера на две отдельные части, зависящие каждая от своего особого гена, неправильным. Выше мы видели, как сложно и глубоко переплетаются противоположности эпилептоидного характера в одной и той же личности. Даже в случаях внешней монополярности, при углублении характерологического анализа, как правило, удается обнаружить и противоположные тенденции. По моему мнению, вся генеалогия Достоевских говорит за то, что разные стороны эпилептоидного характера развиваются из единого корня.

Что касается разнообразия эпилептоидных черт у различных представителей одной и той же семьи, то оно зависит, нужно думать, от всей органической структуры того или иного представителя рода. Нельзя забывать, что каждый наследственный задаток проявляется не оторванно от всех других индивидуальных особенностей данного организма, а во взаимодействии с ними. Весьма существенное влияние на реализацию характерологических задатков должны оказывать и внешние влияния – эпоха, социальное положение, семейные условия и т. п. Наконец, не исключена возможность, что существует несколько разновидностей эпилептоидного характера, зависящих каждая в целом от своего особого гена, чем могут объясняться некоторые атипические семейные формы. Не буду вдаваться в дальнейший анализ всех этих вопросов, так как это вывело бы нас из рамок данного очерка.

До сих пор речь шла об особенностях проявления и наследования эпилептоидного характера. Перейдем теперь к вопросу наследования самой эпилепсии. Эта болезнь в роде Достоевского встречается гораздо чаще, чем в массе населения. А именно в потомстве М. А. Достоевского (отца писателя) мы находим по меньшей мере 3–4 случая эпилепсии на 100 представителей рода, о которых имеются какие-либо сведения. Сопоставляя же различные статистические данные, можно принять за обычное содержание эпилептиков в населении 3–4 человека на 1000. Таким образом, процент эпилептиков в этой, наиболее изученной части рода оказывается во много раз более высоким, чем в населении.

При учете этой концентрации эпилепсии, так же как и некоторых других патологических черт, необходимо принять во внимание те случаи двустороннего отягощения со стороны обоих родителей, которые так дают себя знать во многих ветвях рода. Так, например, старшая сестра писателя с резко выраженными эпилептоидными чертами характера выходит замуж за человека, который заболевает эпилепсией. Понятно, что из двух ее детей, о которых имеются сколько-нибудь полные сведения, сын оказывается ярко выраженным эпилептоидом, а дочь эпилептичкой.