Чтение онлайн

Впрочем, напомню, что Брюссельский конгресс Интернационала (1868) рекомендовал рабочим всех стран изучать 1-й том «Капитала», а данная в нем интерпретация эволюции человеческого общества основана на воздействии среды – именно, социальной среды.

Ранние дискуссии на тему «влияние среды или изначальность генов» носили локальный характер: они не выходили за пределы Съездов зоологов или диспутов в Комакадемии, эти последние шли во второй половине 1920-х на фоне обсуждений рукописей Ф. Энгельса, опубликованных в 1925 году под названием «Диалектика природы».

Ламаркизму сочувствовали воспитатели и физкультурники, психологи и юристы, физиологи и врачи, имевшие дело с индивидуальным развитием и переносившие его особенности на чреду поколений. Знакомство с генетикой могло изменить предпочтения. Так, врач и партиец С. Г. Левит прошел у А. С. Серебровского (которого Н. К. Кольцов отучил от ламаркизма еще до войны 1914 года) полный генетический практикум и стал крупнейшим медицинским генетиком. Он организовал и возглавил замечательный Медико-генетический институт в Москве [263] .

В. М. Бехтерев писал, что приобретенные условные рефлексы могут наследоваться в результате долгого упражнения. Напротив, И. М. Сеченов считал, что приспособительные акты даются только личным опытом и не передаются по наследству. Однако важна позиция исключительного авторитета И. П. Павлова, который работал во время диспутов сторонников и противников наследования приобретенных признаков. Сначала в 1913 и 1914 гг. на международных конгрессах Павлов неопределенно высказался в пользу возможности такого наследования. Потом в 1923 г. на четырех докладах в Америке и Англии он доложил результаты опытов (первому поколению белых мышей потребовалось 300 уроков, чтобы по звонку бежать к месту кормления, второму – 100, и т. д., пятому – 5), которые истолковал в пользу наследования приобретенных рефлексов. Во время Съезда зоологов в Петрограде в 1923 г. Кольцов специально посетил Павлова, чтобы разуверить его в наследовании приобретенных свойств и аргументировал, что учились не мыши, а экспериментатор. Затем были статьи МакДоуэлла, Викарии, Моргана в пользу ненаследования. В 1927 г. вышла брошюра убежденного ламаркиста Е. Смирнова, который записал Павлова в союзники. Макс Левин напечатал в «Правде» (13 мая 1927) рецензию и привел письмо Павлова третьему лицу, в котором сказано: «…я не должен причисляться к авторам, стоящим за эту передачу» [264] . Павлов открыл в Колтушах лабораторию Экспериментальной генетики высшей нервной деятельности и поставил перед ней бюст Менделя. (Через 13 и 15 лет после смерти, когда это потребовалось начальству, Павлов был сделан ламаркистом.)

К ламаркизму склонялись также некоторые марксисты, желавшие путем социального переустройства изменить природу человека. Некоторые фрагменты рукописей Энгельса легко трактовались в пользу наследования влияний среды. Такие же аргументы можно было, при желании, извлечь из Дарвина, который ограничил роль такого наследования, но от 1-го к 6-му изданию «Происхождения видов» уделял ему все больше внимания. Впрочем, в середине XIX столетия никто, кроме К. Бэра, не отрицал полностью наследование приобретаемых признаков. Дарвин одно время даже придерживался идеи «пангенезиса», согласно которой каждый орган посылает частицы половым клеткам. Напротив, принцип Вейсмана состоит в непрерывности зародышевой плазмы, изолированной от сомы (тела).

Другие марксисты, члены группы «диалектиков» Комакадемии, хорошо знали генетику и критиковали часть «механистов» за ламаркизм.

Параллельно с широким, очень интересным русским евгеническим движением недолго существовала маргинальная «пролетарская» или «биосоциальная евгеника», основным двигателем которой был, если можно так выразиться, комнатный евгенист М. В. Волоцкой [265] (среди сторонников были многие биологи-марксисты Комакадемии, включая В. Слепкова [266] ). Суть дела точно передает высказывание Каммерера, как оно записано А. В. Луначарским. «Согласно теории унаследования благоприобретенных признаков, улучшение жизненных условий, правильное воспитание должно в огромной мере содействовать улучшению всей человеческой породы. При социализме человек сам путем изменения среды будет изменять все человечество на будущие времена».

Эта последняя фраза из Луначарского с неизбежностью извлекает из памяти запись Ф. М. Достоевского, раздел «Повредившиеся люди» из Дневника писателя за 1876 год, апрель. Приведу ее.

«…Кстати, припоминаю теперь один случай, бывший со мной два с половиной года тому назад. Я ехал в вагоне в Москву и ночью вступил в разговор с сидевшим подле меня одним помещиком. Сколько я мог разглядеть в темноте, это был сухонький человек, лет пятидесяти, с красным и как несколько распухшим носом и, кажется, с больными ногами. Был он чрезвычайно порядочного типа – в манерах, в разговоре, в суждениях и говорил даже очень толково. Он говорил про тяжелое и неопределенное положение дворянства, про удивительную дезорганизацию в хозяйстве по всей России, говорил почти без злобы, но с строгим взглядом на дело и ужасно заинтересовал меня. И что же вы думаете: вдруг, как-то к слову, совершенно не заметив того, он изрек, что считает себя и в физическом отношении несравненно выше мужика и что это уж, конечно, бесспорно.

– То есть, вы хотите сказать, как тип нравственно развитого и образованного человека? – пояснил было я.

– Нет, совсем нет, совсем не одна нравственная, а прямо физическая природа моя выше мужицкой; я телом выше и лучше мужика, и это произошло от того, что в течение множества поколений мы перевоспитали себя в высший тип.

Спорить тут было нечего: этот слабый человек, с золотушным красным носом и с больными ногами (в подагре, может быть, – дворянская болезнь) совершенно добросовестно считает себя физически, телом, выше и прекраснее мужика! Повторяю, в нем не было никакой злобы, но согласитесь, что этот беззлобный человек, даже и в беззлобии своем, может вдруг, при случае, сделать страшную несправедливость перед народом, совершенно невинно, спокойно и добросовестно, именно вследствие презрительного взгляда его на народ, – взгляда почти бессознательного, почти от него не зависящего» [267] .

Совершенно так же, как этот сухонький человек из вагона Достоевского, рассуждали ламаркисты в Комакадемии. Они видели себя в начале множества поколений (нет, не множества, а двух-трех!), в течение которых перевоспитают себя в высший тип. (А помещиками и фабрикантами займутся тем временем иные инстанции.)

Эксперименты учеников по пенетрантности (процент проявления) мутантного гена в популяциях и его экспрессивности (степени выражения признака) дали Н. К. Кольцову основание выдвинуть представление о возможности модифицировать разного рода внешними влияниями патологические признаки без изменения самих вредоносных мутаций. Кольцов назвал это направление исследований “евфеника” [268] . Для Ю. А. Филипченко, убежденного автогенетика, даже и о таком воздействии среды говорить было неприемлемо. Оба они, Кольцов и Филипченко, систематически критиковали принцип адекватного наследования приобретенных признаков. На этом принципе как раз и была построена “биосоциальная евгеника”. В 1925 году Филипченко писал: «“Биосоциальная евгеника”, по-видимому, надеется наградить новыми благоприятными наследственными свойствами пролетариат и крестьянство путем чисто внешних влияний, посредством особой физической культуры. Согласимся на минуту, что это возможно. Но что представляет из себя именно с этой точки зрения тот самый пролетариат, за интересы которого так ратуют сторонники “биосоциальной евгеники”? Раз наследственность приобретенных свойств существует, то, очевидно, все представители этого класса несут на себе следы тех неблагоприятных влияний, которым их отцы, деды и целый ряд более отдаленных предков подвергались в течение длительного ряда лет. Уже в силу этого благоприятных наследственных зачатков, генов наиболее ценных специальных особенностей среди наших многострадальных пролетариев и крестьян должно быть неизмеримо меньше, чем в других классах, живших так долго в особо благоприятных условиях» [269] .

Аргумент Филипченко вызвал эмоциональную реакцию ламаркистов Комакадемии: «Редко я испытывал так остро и болезненно чувство обиды, как когда я читал, как наиболее умный из буржуазных евгенистов – проф. Филипченко – поучает нашего идеологического союзника т. Волоцкого, каким образом пролетариат мог бы использовать выводы генетики к своей выгоде», – отвечал Б. М. Завадовский [270] .

Г. Г. Мёллер повторил логику Филипченко на IV сессии ВАСХНИЛ в декабре 1936 г., завершив доклад четким и энергичным пассажем с убийственной критикой идеи наследования приобретенных свойств (Лысенко – Презента) как рациональной основы расизма.

Поучительная история приключилась с антиламаркистским аргументом, когда Н. Н. Медведев писал и печатал биографию Филипченко в период «заморозков» после «оттепели» рубежа 1950-х и 1960-х. Книга Л. Я. Бляхера «Проблема наследования приобретенных признаков» [271] с критикой неоламаркизма (читай: фундамента лысенковщины) произвела сенсацию у читающей публики, ибо к 1971-му году выхода книги, робкая критика Лысенко и Презента, промелькнувшая в прессе в середине 1960-х, была уже совершенно невозможна. В это время было две цензуры. Официальная, Главлит, не вмешивалась в суть дела. Вторая – незаконная и неуловимая – обладала почти абсолютным могуществом. Раз в неделю всех редакторов издательства собирало начальство (в «Науке» оно именовалось «второй этаж» – в новом здании там располагалась дирекция и руководство редактуры) и сообщало: что на этой неделе «можно», а чего «не можно». Каждому дельному автору пришлось в те годы с ней столкнуться. (Но ее главными жертвами были рядовые издательские редакторы, порядочные люди, оказавшиеся между молотом и наковальней.) Разделы об аргументах Филипченко, Кольцова, Мёллера были изъяты из книги Бляхера этой второй цензурой.

Н. Н. Медведев обиделся за любимого учителя. Л. Я. Бляхер в отзыве о рукописи Медведева упомянул, что Н. Н. упрекнул его за недостаточное освещение взглядов Филипченко в его книге 1971 года, и добавил: «При публикации книги Н. Н. Медведева я прошу это место сохранить». По иронии судьбы, в книге Н. Н. Медведева есть только замечание в адрес книги Бляхера, но сам неопровержимый аргумент, который один лишь имел смысл, изъят [272] .

7 декабря 1926 года в Комакадемии состоялся доклад М. В. Волоцкого, старшего лаборанта Евгенического отдела ИЭБ (его книга «Поднятие жизненных сил расы» написана скорее с позиций генетика, чем ламаркиста), на тему «Спорные вопросы евгеники» и прения по докладу. После длинного вступления с критикой немецких и английских евгенистов и «полигенических тенденций» Филипченко и разбора механоламаркистских опытов на многих страницах, Волоцкой подходит к делу. Он особо подчеркивает необходимость обсуждения двух вопросов магистральной евгеники (американской и европейской, в рамках русского евгенического движения эти вопросы исключены из рассмотрения), метода половой стерилизации и метода культуры талантов путем их субсидирования и кастовой изоляции. По первому вопросу, о стерилизации, он говорил: «Пора уже начать борьбу с полной анархией, господствующей в процессе производства новых поколений, когда всякий носитель наследственных страданий, как бы ни были тяжелы эти последние, может беспрепятственно производить неограниченное количество потомства. Я думаю, что такое положение вещей не может быть допущено, в особенности в коммунистическом обществе будущего. В отличие от капиталистического общества с его неорганизованностью, стихийностью всех процессов, в нем протекающих, в коммунистическом обществе будущего «все отношения между людьми будут ясно видны для каждого и общественная воля будет организованной волей» (Бухарин). Нужно надеяться, что этот организационный процесс затронет в конце концов и столь жизненно важную область, как производство новых поколений человечества. Однако трудно себе представить организацию данной области без того, чтобы в некоторых, более или менее редких случаях личные интересы индивида не приносились бы в жертву интересам коллектива, – говорил Волоцкой, единственный в России любитель поговорить о евгенической стерилизации. – Поэтому в установленных случаях тяжелой наследственной отягощенности половая стерилизация должна производиться даже и независимо от согласия данного индивида; по желанию последнего она только может быть заменена сегрегацией (изолированием в специальных колониях)». Волоцкой интересовался тем, что говорят о стерилизации на Западе – практики стерилизации, ее результатов он, конечно, не знал и как-либо заниматься ею не собирался. Мы сейчас должны ясно понимать, что он не имел какой-либо реальной власти и желал лишь обсудить то, что ему интересно, хотя бы рациональная основа этого была и сомнительной. В книге «Поднятие жизненных сил расы» Волоцкой указал, что в России нет ни одного голоса в поддержку «индианской идеи» (евгенической стерилизации).

По второму вопросу, о мерах позитивной евгеники, Волоцкой занял сдержанную позицию. Он отверг кастовую изоляцию и предложил «правильную профессиональную ориентацию трудоспособного населения страны». Замечу в скобках, что в то время в России была популярна, среди прочих, мысль о «евгенических браках»: двое людей встречались для того, чтобы родить ребенка, они могли больше и не встретиться. Если я не ошибаюсь, такой «евгенический брак» был и у Волоцкого, но какую-либо позитивную евгенику в этом усмотреть нельзя.

Напомню здесь, что Михаил Васильевич Волоцкой (1893–1944) сделал совершенно замечательную вещь: составил «Хронику рода Достоевского». Том I, вышедший в 1933 г., содержит сведения о 370 персонажах.

В прениях по докладу Ф. А. Андреев точно и четко резюмировал евгеническую риторику Волоцкого: «Талантливый исследователь в области генетики М. В. Волоцкой потому иногда впадает в такую коллизию с окружающим, что он странным образом можно сказать посвятил свою жизнь критике направления и учения Кольцова…»

Прения по докладу закончились утверждением А. И. Аврамова: «…Возможна не только буржуазная евгеника в духе Кольцова и Филипченко, но и евгеника пролетарская, социалистическая…» [273] – Утверждением или заклинанием? От удара, нанесенного аргументом Филипченко, “биосоциальная евгеника” не оправилась.

Представляется интересным взглянуть на контроверзу «внешние влияния либо изначальность гена» с позиций обсуждения легитимности верховной власти.

Основные типы легитимности таковы. Монархия имеет божественную санкцию: монарх – помазанник Божий. Воля народа служит оправданием верховной власти в республике. Аристократический выбор на основе закона относится к таким ситуациям, как выкрикивание хана в Орде; провозглашение императора (вождя армии) в Риме периода республики; или, скажем, установление верховной власти в уголовном мире. Во всех случаях аристократы могли сместить правителя за нарушение закона.

Какова легитимность первого большевистского руководства?

Если признать изначальный ген – чрезвычайно простой по химическому строению, исчезающе малый по физическим размерам и в то же время представляющий собой могущественнейшую программу развития, – то следует признать наличие Творца, Абсолюта или Высшего Разума. При этом большевики-богоборцы оказываются вне закона, ибо эта верховная инстанция не дала им никакой санкции. Между прочим, громадный авторитет Ленина не сопоставим с ролью премьер-министра; недаром он официально назывался «вождем»: что-то вроде Прометея-богоборца или ницшеанского «сверхчеловека».

Если же «при социализме человек сам путем изменения среды будет изменять все человечество на будущие времена», как писал Луначарский, то Бога – нет, а богоборцы-большевики в борьбе за благо человечества стали человеко-богами [274] , что дает им квазирелигиозную санкцию власти.

Таким образом, вопрос о воздействии среды становится вопросом о религиозной санкции власти. Ленинское руководство активно уничтожало Церковь, в частности, из-за вопроса о легитимности власти. В то же время оно было вполне равнодушно к религии. Но Луначарский в свое время был вовлечен в богостроительство. Он-то и ощутил необходимость высказать внутреннее убеждение в статье о Каммерере и «Саламандре».