Заря над Уссури
Шрифт:
Василь, любитель стихов, переписал, наизусть выучил жалостные слова амурского поэта:
…Победой конвойные пьяны: Двенадцать ведут одного, — Стой! — крикнул начальник отряда И хочет спиной повернуть. Рабочий ответил: — Не надо, Стреляйте в открытую грудь… Стреляйте же! Пусть раздается Залп выстрелов в чаще лесной! Ведь эхом тот залп отзовется Над русской великой страной. То эхо разбудит всех сонных, Восстанет земли богатырь, И злобных тиранов народных Не скроет ни Крым, ни Сибирь. Судьбу неизбежного рока Им кровью людской не залить. Восстанут и братья Востока, — И труд будет в мире царить.Пришли. Пришли, как тати ночные, калмыковцы-каратели в Темную речку. Они все время на нее зуб точили, злобились: «Партизанское гнездо!» Как и в первое нашествие пришлых завоевателей, Темную речку сначала обстреляли снарядами. И, как в первый раз, заплакало-завопило село: загорелось в нескольких местах. Побежал несчастный люд из изб, а тут его начали косить из пулеметов. Плач, стон! Взрослые мечутся; ребятишки орут; скотина как шальная скачет, ревет.
Прибежала Марья Порфирьевна в избу Смирновых белым-белешенька! Русские и японские офицеры остановились в доме дяди Пети.
— Про твоего Василя он им говорил, — скороговоркой выпалила Марья. — Смотри, Алена, не добрался бы он до мужика твоего, — говорил прямо с пеной у рта. «Он бедняк и рвань, говорит, а все бедняки душой красные. Все обыватели Голодалкиной волости, села Обнищухина — красные. Смирнов — мужик ненадежный, не партейный, правда, не большевик, а белую власть костерит». На заметку вас взяли японцы. Поберечься след! А теперича побегу! — торопливо выговаривала Порфирьевна. — Еще хватится меня рыжий черт. Боюсь я его хуже огня…
Смирновы решили в избе отсиживаться: в окна поглядывали, слушали. За столом сидели, как гости, без дела.
— К нам идут! — сорвавшимся от испуга голосом сказал Василь.
Всмотрелась Алена в окно, обмерла. Жалуют к ним в избу два японца-солдата. Бегут, бегут, лягут на землю, выстрелят с колена по избе и опять бегут. Страх охватил Алену.
— Ой, Василь! Погибель идет…
Дверь стукнула — прикладом ее саданули. Василь и Алена ни живые ни мертвые: японцы у двери стоят, переговариваются.
— Рюски, бурсевик, открой! — кричат и прикладами по двери колотят.
Откинула Алена крючок.
С винтовками наперевес вбежали японцы. Малорослые. Морды красные, глаза бешеные. Их перед боем начальство спаивало для храбрости японской водкой — сакэ. Заскочили они в избу и стоят. Смирновы тоже стоят. Потом забегали солдаты по избе. Штыками постель расшвыряли, в сундуке порылись, а взять нечего. Захлопнули крышку. В кухне собрались. На Алену показывают, языками прищелкивают, — видно, хвалят, любуются.
— Рюска баба, хороса рюска зенчина, давай, давай… чай пить. Давай, давай спать! — говорит один японец Алене и смеется, радуется.
Запомнила она его на веки вечные. Коренастенький такой коротышка. Желтый, узкоглазый, зубы белые. По грудь ей росточком, мелкота. Ух ты образина проклятая!
В один миг ей решение в голову пришло. Успокоить их, думает, остудить надо, а там видно будет…
— Садись, аната, садись!..
Аната — по-ихнему господин. Кланяется им Алена низко, за стол усаживает. Сели они, винтовки к печке.
Самовар Алена поставила, яичницу сжарила, кеты нарезала. И все кланяется низко. Они и довольны — расшеперились, раскорячились.
Коротышка все на Алену пальцем указывает, что-то по-своему лопочет. Хохочут, перемигиваются. А этот — мелкота — ее по спине треплет.
— Хороса рюска. Толста рюска баба. Тепла рюска печка.
Василь сидит на лавке зеленый-зеленый. Коротышка ему с места сойти не дает, кричит:
— Сиди, сиди, рюска! Пук-пук! — на винтовки показывает.
Подала им Смирнова бутылку самогона — в то время самогон в большом ходу был — и опять кланяется, просит:
— Пейте-ешьте, гости дорогие…
Выпили они, совсем раскисли в тепле и сытости. Будто невзначай подошла Алена к Василю, ногой выдвинула из-под лавки острый топор-колун, шепнула мужу:
— Прикрой пока колун. Наступи ногой, чтобы не заметили…
И опять к ним отошла, угощает, упрашивает побольше пить-есть. Тянется коротышка к ней с обнимками, щиплет за бока.
— Спать, рюска баба, спать!
Перекрестилась Алена перед образами, подскочила к Василю.
— Бери топор! Я винтовки сгребу!
Василь с колуном на японца, что к жене приставал, кинулся. Схватились они в смертной схватке.
Ополоумев от страха, Алена ухватила в охапку японские винтовки, в сени, а потом во двор выскочила. Глядит — бежит к дому дядя Силаша.
— Василь там… с японцами бьется… — еле вымолвила она.
Побежали в дом.
Смертное дело… Уложил Василь японцев. Тихо в избе. Стоят все. Молчат.
— Батюшки-светы! Что теперь делать будем? — спросила Алена, бледная от испуга, как покойник.
— Мы их сейчас сволокем к реке, — сказал Лесников. — А ты, Алена, замой кровь быстреичка. Следы не ровен час здесь найдут, спалят избу в отместку…
Мужики сволокли трупы японцев к Уссури и спустили их в прорубь.
— А теперь утекать нам быстреичка надо! — сказал Лесников.
— Куда?!.. — потерянно спросил Василь.
— Другого пути, как в тайгу, к Сергею Петровичу, нету… Найдем, места мне знакомые.
Василь взял Аленину руку, подержал.
— Спасибо, Алена, за помощь твою. Я бы глумления над тобою не снес. Один на бой с ними собирался…
Смирнова кивнула головой. А разве она сама могла бы снести глумление! Но Василь! Василь! Золото огнем искушается, а человек — напастями.
Лесников волновался, торопил со сборами.
— Как началось светопреставление, — говорил он, — стрельба, плач, крик, решил выжидать. Вижу, два японца пробежали с винтовками. Куда? К вам! Из окна-то не видно. Выскочил я, да на дуб и взлез. Спасибо Саньке, не дал срубить дерево, — какую оно нам службу сослужило! Сверху-то наскрозь видать, что у вас в кухне деется. Смекаю — неладно у вас. Кубарем с дуба и к вам… Собирай манатки, Аленушка, поживее. Не хватились бы они своих-то…